— Так точно, — сказал Новожилов. — Я вообще не входил без свидетелей, товарищ подполковник.

Симаков глянул на него со странным выражением одобрения, насмешки и понимания одновременно.

— Верное решение, товарищ капитан. А ваш младший сержант был не в счёт, удивительно. Не свидетель.

— Яйца у них выросли, а мозги — нет, — сказал капитан спокойно. — Так что да, мой младший сержант не в счёт. Подозрение плохое у меня, Сергей Сергеевич. Видите — сапоги. Куда он пошёл, как? В тапочках, что ли?

Симаков кивнул, как в кино фашисты приветствуют, резким наклонением головы.

— И даже не в тапочках. Вон один тапочек валяется. Вы проходите, товарищ капитан. Будем открывать. Караульные, на месте!

— Есть, есть, — вразнобой ответили тихие и послушные караульные — старослужащие.

Новожилов вошёл, покосился на ходу налево: действительно, под вешалкой с висящими на крючке бушлатом и ремнём Котоварова, валялся чёрный шлёпанец с номером. Новожилов покачал головой. Симаков уже возился над люком, цепляя рукой в перчатке блестящее кольцо. Свет в насосной включался рубильником на стене, каковой рубильник сейчас закрывали сапоги Котоварова. Оба сапога. Оба. Новожилов снял их с кирпичного бордюрчика, поставил аккуратно в сторонку, и включил рубильник, а Симаков в этот момент рванул за кольцо, и крышка люка грянулась об стену.

— Трах-тарарах-тарарахище в пень, душу, гриву и грёбанную карусель! — сказал Симаков. Потом отступил и выпрямился, давая место капитану. Снял шапку, вытер перчаткой лоб. — Вот ваш дежурный. Полюбуйтесь, товарищ капитан!

В восьми метрах внизу, в свете двухсотваттной лампочки, прямо под лестницей, в позе, допускающей лишь одно толкование, лежал изломанной куклой Котоваров. В одном тапочке, в шапке, положенном по сроку службы свитерке со споротым воротом, в лопнувших на заду по шву бриджах. Спиной и лицом вверх. Сразу представилось как он нырнул в люк вниз головой. Восемь метров. Нырнул — и не вынырнул. Руки Котоваров держал как бы «по швам», но в правой руке сжимал почему-то тетрадку. Обычную тетрадку за две копейки с розовой обложкой.

Не на что тут было любоваться. Тут надо было садиться и матери письмо писать. Опять. Большинство не пишут, но Новожилов всегда писал. «Ваш сын был отличным специалистом и отличным товарищем. Товарищи его уважали».

— Надо вызывать следователей и военного прокурора, — сказал Новожилов и, кряхтя, разогнул спину. Ему не в новинку было терять солдат, но одновременно со скандалом на втором посту гибель несчастного мальчишки была — перебор. И жаль парня безумно, он был толковый, он был молодой, но не он первый, не он последний.

И себя жаль.

Но вот в чём дело: теперь, когда всё вроде бы разъяснилось, предчувствие беды не исчезло, но усилилось. Беда ещё не вся случилась. Капитана жгуще беспокоили следы на пороге, он только о них и думал. Тут был ещё кто-то. Если бы Котоваров лежал в одном сапоге — было бы объяснение. Так почему-то казалось. Жалко мальчишку, но беспокоиться надо о живых. Именно так капитан и подумал — «надо о живых беспокоиться».

— Следователей, прокурора! Как их, ******* в рот, вызвать? — сказал Симаков сквозь зубы. — Гололёд такой! Командир-то приехать не может, звонил я ему, там сводка по погоде такая... Приказ по полигону о погодных условиях, в общем. Только к обеду обещают дорогу разбить техникой. Вертолёт, что ли, гнать? Зачем, товарищ капитан? Тоже мне, событие. Солдат в яму упал, шею свернул. Ну, получите взыскание. Там у нас стрельба на складе вооружений, а вы...

— Надо хотя бы всё сфотографировать, как оно есть сейчас, — сказал Новожилов серьёзно. Симаков уставился на него, задрав реденькие брови свои.

— Да зачем, Владимир Михайлович? — спросил он тихо. — Несчастный случай. И погоны сохраните, начальник тыла давно сказал, что больше вас мучить на позволит, и уволитесь майором. Я буду «за».

— Предчувствие у меня херовое, — сказал старый капитан. — Он не просто упал в яму. Он в ней спасался, товарищ подполковник. Убегал от кого-то. Кто-то тут ещё был. Кому он открыл дверь. От кого побежал, прятался.

— Что-то конкретное у вас? — спросил Симаков. Его лисьи глаза сверлили капитана, он был впечатлён. Новожилова он знал хорошо. Симаков всех знал хорошо (по фамилиям — всех солдат личного состава23 до единого), но Новожилова он знал особенно хорошо. Когда-то Новожилов был майором, и.о. начальника тыла, а Симаков был старшим лейтенантом — здесь же, на «девяносто первой». Новожилов был — невезучий офицер, и многия его неприятности, валившиеся на него чаще несправедливо (это признавали даже недоброжелатели или ублюдки), выработали у него безошибочное чутьё на них. Громоотвод знает, когда в него ударит молния. Если Новожилов говорил: «Ложись!» — стоило хотя бы пригнуться.

— Ничего конкретного, но считаю, что стрельба на втором посту уж очень совпадает по времени, Сергей Сергеич, — сказал Новожилов. — Есть здесь взаимосвязь, считаю. Давайте-ка мы нашего Верного Руку дёрнем сюда из санчасти с фотопричиндалами. Вашим распоряжением. Лишне ну никак не будет.

— Детективами занимаетесь, товарищ капитан? Усложняете? У нас уже есть Ватсон.

— Просто надо разобраться, — сказал Новожилов твёрдо. — Если ничего не кончилось — надо всё фиксировать.

Симаков покусал губу.

— Ну, лишне точно не будет. Согласен. Где там ваш Симонян? Симонян!

— Я! — гаркнуло со двора.

— Ко мне! — приказал Симаков и захлопнул над покойником крышку.

Симонян встал перед ним, как лист перед травой, три последних шага — строевые, молодцевато, но недостаточно браво, в обычный день Симаков его погонял бы, конечно, туда-обратно, и не просто так, а на ходу. «Я иду туда, товарищ младший сержант».

— Товарищ полковник, по вашему прика...

— Вольно, — сказал Симаков. — Слушай меня внимательно, воин. Бегом в санчасть, там рядовой Свержин, клубник, знаешь?

— Так точно, фотограф, знаю!

— Передашь приказ: одеться, следовать в клуб, взять всё для фотосъёмки, явиться сюда. Бегом! Тебе — его сопровождать, помогать, у него рука сломана. Что̀ надо — тащить! Приказ ясен?

— Так точно!

— Выполнять. Бегом марш.

Симонян убежал, развернувшись вольно. Симаков поморщился, но останавливать разгильдяя не стал. Новожилов тем временем подсел к столу, отодвинул чай, противень с воткнутой в комок картошки ложкой, захлопнул альбом. Спрятал пустой альбом в ящик стола. Фотографии собрал, подровнял стопочку и спрятал во внутренний карман. Сгорбился.

— Владимир Михайлович, вы тут останетесь? — спросил Симаков.

— Так точно. Врач ведь бы тоже нужен, конечно. Осмотреть на месте. Надо было Симоняну сказать.

— Я вам пришлю Ватсона, он в караулке. Толковый был парень-то, Котоваров? — спросил Симаков уже у двери.

— Да все они, сука, дети, — ответил Новожилов. — Как ********* цыплята в суп. Как в клоаку, в унитаз. В пасть, ***. Трах-тарарах! На всех объектах круглосуточного несения службы телефоны нужны, товарищ подполковник. Как об стену горох. Сколько раз я докладывал, докладные писал.

— Ну-ну-ну, Владимир Михайлович, — сказал Симаков, но более ничего не сказал. Козырнул, ушёл. С ним ушли и караульные. Новожилов закурил. Проверил журнал. В два часа Котоваров сделал плановую перекачку, следующую надлежало исполнять в девять утра. Хорошо, что работаем в экономном режиме, подумал капитан. Остался бы насос на два часа на ходу без присмотра — полетел бы, как пить дать. Аварии на сточной воде мне сейчас только не хватает.

Снаружи, в отдалении, но не далеко, метрах в пяти от двери, в свете входного фонаря на фоне предрассветного сумрака, справа налево прошёл человек с головой в руках. Прошёл, как на экране. Вышел из-за правого откоса двери — и скрылся за левым. Капитан разглядел всё отлично, но не понял, что̀ он разглядел. Он раздавил окурок об картошку, встал и повернулся всем корпусом к двери, приказав себе даже не моргать. Человек с головой в руках появился в экране дверной коробки снова. Потоптался, повернулся, шагнул. Теперь он уходил в темноту, спиной к капитану, уходил, не выпадая за пределы экрана двери. Шёл по льду медленно, как ходит по льду любой человек, вприскользь. Он был в одном сапоге, без тёплой одежды, в какой-то мокрой рванине вместо штанов и вроде бы в футболке. У него совершенно точно не было головы на плечах. Там была только страшная рана на её месте. Но капитан не верил в живых мертвецов, и он испытал огромное облегчение, потому что всё понял. Дисбата негодяю мало. Шутник сядет в тюрьму за неосторожное убийство. Это как минимум. Надо только тихо.

— Ой! — воскликнул кто-то рядом справа и шлёпнулся.

Капитан выскочил на порог, схватившись за откосы, чтобы не поехать. У стеклянного тополька, разбросав полные ноги, сидел на заднице лейтенант доктор Вяткин, дико пялясь сквозь чудовищные свои очки на человека без головы. До того свет фонаря уже почти не добивал — безголовый уходил через пустырь к забору. Неторопливо исчезал из поля зрения. Шинель вокруг Вяткина расплылась по льду, как полы плаща Татьяны Друбич по воде.

— Вяткин, вы его тоже видите? — спросил Новожилов.

— Ой! — сказал Вяткин и отшатнулся от капитана.

— Тише! Это я, я, Новожилов, — сказал Новожилов поспешно. Тут безголовый вдруг как-то разом исчез, хотя рассвет издалека уже начал работу и было уже на дворе не темно, а мутно-буро. — Я, капитан Новожилов. Вы видели сейчас безголового?

— Видел, а что это такое? Это шутки такие у вас в армии?

— А что же это ещё, доктор? Вставайте. Надо поймать. Ш-ш-шутника, с-сука.

— Но головы-то у него нет!

— Есть, но скоро не будет, — сказал Новожилов. — Я ему её откручу вот этими самыми руками. Я его сейчас тихо схвачу. Я его посажу, мразоту.

— Да там не спрячешь же голову, — сказал Вяткин, простирая руку в сторону скрытия шутника. — Негде же! Сразу же видно, что нет.

— Лейтенант Вяткин, встать! — рявкнул Новожилов вопреки самому себе. Он умел рявкнуть, хотя этого почти никто не знал. Вяткин не вскочил, но поспешно завозился и, хватаясь за скользкий тополёк, и воздвигся Пизанской, но башенкой.

— Лейтенант Вяткин, за мной!

— Хорошо, хорошо, иду, иду, — испуганно сказал Вяткин, успокаивающе кивая Новожилову и отталкиваясь от дерева.

Новожилов ринулся в погоню. У него был тяжёлый кулак, у него тяжело пылала душа, и он редко так хотел что-то сделать, как поймать подонка и отпинать его сапогами. Тем более, что бегать сейчас невозможно, молодость ничего не решала, и упорство в преследовании неизбежно должно было привести к успеху. Светает, а глаза сейчас приглядятся. Главное разглядеть шутника — и потом уже не выпускать из поля зрения до последнего прыжка на плечи.

Вяткин честно следовал, и они оба скрылись в рассветной ноябрьской мути.

Примерно через десять минут к СПСВ-2 прибыли Вадим Свержин по армейскому прозвищу Верная Рука и охраняющий его младший сержант Симонян.

Сломанная драгоценная, бриллиантовая и яхонтовая правая рука Свержина была в гипсе под шинелью, левой он рулил на бегу, а фотоаппарат с целой половиной плёнки был под шинелью у Симоняна, чтобы он (фотоаппарат) не замёрз. Проезжая по диагонали через плац (бывший как ё*****е зеркало, хотя несколько человек с ломами уже кучковались у трибуны, ожидая команды колоть и рубить) оба по разу грохнулись, но ни сломанная рука, ни фотоаппарат инвентарный номер 2071 не пострадали. Падение доставило мёрзнущей злой солдатне удовольствие, ржание и выкрики «э, давай, гуси, б-бег-гом, э-э!» сопроводили Свержина и Симоняна до угла ЦИКЛа. Буквально все окна, выходящие на плац, были уже освещены, сиял прожектор над трибуной, отовсюду раздавались реверберации от боя ломов и скрежета лопат, но за ЦИКЛом, как было уже сказано, царили исконные сумрак и тишина.

Остановились, дыша и потираясь.

— Товарищ капитан, э? — сказал Симонян и заглянул в кибитуху. — Фотограф доставил. Никого, слушай, — сказал он Свержину. — Куда ушёл? Здесь был. За-*-**-сь! Бежали.

— Ара, объясни толком, что снимать? — спросил Свержин, тоже заглянув в кибитуху. — Чего меня дёрнули? Картошку жареную снимать?

— Э, что скажут, то и будешь. Сима приказал сюда, я доставил. Стой, жди. Придут, скажут. Тебя е**т вообще? Активный?

— Ара, не хами, а то я тебе кадык на дембель вырву. И поедешь.

Они были одни, Свержин был всего на полгода младше призывом, и Симонян не рискнул. Сплюнул, пробормотал «гуси оху**и», но невнятно и в пространство. Риторически, подумал Свержин. Я, типа, не расслышал. Не до того. Холодно-то как!

Стояли, постукивали сапогами. Оба не курили. Начали замерзать.

— Слушай, как ты так стреляешь, кто научил? — спросил, соскучившись, Симонян мирно, предлагая small talk. На хрен Свержину не упавший.

— Никто не учил. Получается, — ответил Свержин. Чистую правду, в которую ни один человек здесь не верил, и получалось иногда уместное, как сейчас, издевательство.

Симонян фыркнул, но обличать, то есть хамить — не стал. Помаявшись, предложил:

— Э, давай зайдём, дверь закроем, ждём? Тепло будет, нагреется.

— Ты же сказал — «место преступления».

— Не я сказал, Сима сказал.

— Погоди, вон идёт... кто-то, — сказал Свержин. — Что это?

— Э, я не понял! — сказал и Симонян.

К ним приближался лейтенант Вяткин. Собственно, устремлён лейтенант был не к СПСВ, он скользил, страшно спеша, мимо, в сторону казарм. И не просто он скользил, он волок за собой за ворот по льду тело в офицерской шинели, ехавшее легко и плавно. Увидев воинов, лейтенант долго тормозил, и затормозил.

— Помогите! — крикнул он странно звучащее в армии слово.

Свержин и Симонян кинулись к нему. Шинель у Вяткина была настежь, являя миру красный пуловер с оленями. Он тяжело дышал ртом, а шапки на нём не было. А тащил он бесчувственного Новожилова.

— Лейтенант, что случилось, а?! — спросил Симонян. Вяткин почесал пальцем глаз под очками. В замешательстве, что ли, думал, как объяснить ситуацию. Он был абсолютно гражданский человек — солдатам ничего объяснять не надо. Но он был гражданский, и он искал слова, а пока искал слова, он узнал Свержина.