'Темница сыра. Решётка крепка. Но земля под ногами — всё та же.

А раз так — ничего ещё не кончено.

Значит, можно грести!'

Родимус Беспечный

Карцер пах камнем, сыростью и прошлым.

А вот страхом — нет, не пах, как бы старательно я не втягивал затхлый воздух. Ведь страх у каждого свой: у одних — кислый, у вторых — терпкий и горячий, а у третьих вообще неосязаемый, если человек прошёл школу самой Жизни и уже давно привык бояться молча.

Делать в карцере, как это водится, было практически нечего, а потому мне оставалось только одно, чем и занимался. Проще говоря, я сидел на каменной лавке, упёршись в стену, да слушал Академию.

Наверное, снаружи казалось, что стены отлично глушат звук. На самом деле — ничего подобного. Сквозь них без труда проникала внешняя жизнь: шаги и бег, слова и выкрики, скрежет засовов и скрип дверей. И далёкий набат часов-эмблемы, который продолжал отмерять время, невзирая ни на что, глухим гулом прокатываясь по всем корпусам.

Я бы с удовольствием присоединился к той жизни, если бы мог, но — увы. Меня удерживала дверь. Делала это, на удивление, надёжно и к моему же великому сожалению, потому что быть здесь периодически становилось вовсе невыносимо. Особенно в те моменты, когда сильно накатывало ощущение внутренней пустоты — карцер напрочь отрезал меня от обоих Средоточий. Вместо привычных тяжести, тепла и Силы в сплетении и голове теперь царила она. Пустота. Мне только и оставалось, что звуками, доносящимися снаружи, пытаться её заполнить. Получалось не очень.

После Арены ожидал разного: мести «Свидетелей Чупакабры», допроса, казни под видом возмездия, благодарности под видом обвинения, обвинения под видом благодарности. В нашем проклятом мире любой из этих вариантов мог получить правильную печать, если подобрать нужного человека и достаточно ровно положить бумагу на стол.

Сигнус умер.

Факт простой, как и совершённый мной удар Бременем. Слишком простой для того количества людей, которым теперь требовалось сделать его сложным.

Я сделал так, чтобы шея «чупакабры» оказалась под Щитом. Помнил удары часов, возвестивших пришествие Четвёртой Орды. Знал, что Цена Вечности забрала очередной кусок живого прошлого, оставив мне взамен бледную тень и аккуратную запись в «книге» с отметкой [Потрачено].

Считал ли себя неправым? Нет. Все правила к тому моменту уже умерли. Они сделали это раньше Сигнуса, потому что их переломало вместе с костями Меланиты.

Вот что занимало мои мысли, и оно же шептало: «Власт, нам надо выбраться как можно скорее и во что бы то ни стало!». Незнание всегда заставляет волноваться чересчур сильно. Ты сидишь во мраке и надумываешь всякое…

Я не был исключением.

Меня увели слишком быстро, а до того всё внимание занимал «чупакабра» — его внезапное Отклонение и борьба с запущенным им же Атрибутным Штормом… И мысль, что я обязан это остановить. А если быть честным до конца — отомстить. Отомстить за каждое ребро, за плечо и бедро, за каждый сустав и палец. За каждую, даже самую мелкую трещинку!

Меланита изначально была «серой», была гильдейской. Но уже давно стала родной, если послушать ту часть меня, что никак не советовалась с головой. Между мной и девчонкой всякое было: недоверие и нож, недосказанность и поцелуй, Искажение и Лёд. Но всё ещё оставалось очень и очень много опасного молчания. Такого, что нормальные люди давно бы уже либо поговорили открыто, либо разбежались по разные стороны.

Я и думал сбежать.

Пока вокруг Арены кричали, пока наставники пытались обуздать последствия Шторма, пока кто-то пытался понять, означает ли набат конец сражения или это конец вообще всему, во мне билась мысль — уйти. Открыть серый, мёртвый и честный проход туда, где нет ничего и никого, кроме странного праха и одинокого стола. А уже оттуда, из Бесцветья, проскользнуть в любой практорий и сделать ноги из Академии в неизвестность.

Почти выбрал этот вариант.

Почти — потому что Бремя после Цены ещё оставалось неподъёмным. А потом древний Иатрий, вдруг оказавшийся рядом, сказал, что Меланита жива.

И я остался.

Вероятно, самые глупые решения именно так и выглядят — не подвиг, не клятва, не большой внутренний монолог, а простое и невозможное «нет».

Нет, я не брошу переломанную Мелу.

Нет, я не дам Академии и «свидетелям» решить всё без меня и на меня же повесить всех Побитых Собак.

Нет, я не стану человеком, который умеет открывать дверь в Бесцветный Мир «неживых», но не может дождаться одну-единственную живую.

За всё это меня и упекли в темницу сырую да за крепкую решётку. Закрыли с удачной для всех причастных формулировкой: «До выяснения обстоятельств». Формулировка, которая легко позволяет держать человека взаперти сколь угодно долго, пока обстоятельства выясняются в нужную, верную сторону. А если вдруг нет, то всегда можно начать выяснять новые.

Первый день мне никто ничего не говорил. Второй тоже. На третий, кажется, принесли еду получше прошлой, и я решил, что либо меня собираются казнить с уважением, либо кто-то перепутал поднос. Вместе с последним очень хотелось верить, что туда никто не плюнул. Но Голодная Смерть всегда рядом, и как минимум ради одной человечки я обязан был остаться сильным и выйти отсюда с гордо поднятой головой. Так что плюнул сам да заточил принесённое.

Снаружи было суетно. Там бегали, там спорили, оттуда же ко мне докатывались и последние новости: «Орда», «восточный тракт», «списки из самостоятельных и корпусных», «наследника „свидетелей“ убили». Последнее повторялось реже прочего, но с таким оттенком, что холодок нехорошего предчувствия табуном гонял по спине: «чупакабры» должны были взбеситься. Скорее всего, так и было.

Но Четвёртая Орда, как ни странно, оказалась полезнее любого возможного защитника. Когда мир начинает трещать, даже гильдейская месть вынуждена ждать своей очереди. Не отменяться, но хотя бы ждать. Это разные вещи, и второе иногда хуже, потому что даёт «мстюнам» время придумать что-нибудь изысканно-особенное. И придумать, как показывает практика, очень невовремя. Для тебя.

Совпадение или нет, но и пришли ко мне тоже на четвёртый день.

Лаврия.

Причём сначала я увидел не лицо старшей, а то, как она вошла. Обычно девушка двигалась так, будто пространство само подстраивалось под неё, лишь бы не показаться неуклюжим на фоне её змеиной пластики. Исключениями выступали разве что те случаи, когда Лаврия использовала своё Воплощение, сильно тратясь на меня. Сегодняшнее посещение тоже стало таким исключением, потому как пространство не торопилось подстраиваться под старшую, которая заставляла себя держаться слишком ровно.

— Жива, — сказала она, когда молчание стало затягиваться.

Я закрыл глаза. Секунду, может две, но вряд ли больше, а после всё же уточнил, не выдержал:

— Меланита?

— Нет, твоя способность задавать очевидные, но глупые вопросы. Но и Меланита тоже, — отозвалась старшая сухо.

Но эта сухость в её голосе дала мне больше, чем всё прочее сказанное: если Лаврия язвила, значит, всё действительно не настолько плохо, как мне думалось во мраке неведения.

— Что с ней?

Старшая села напротив. Не красиво, не лениво, а экономно, как человек, который заранее распределил остатки сил так, чтобы ни крошки не потратить впустую. Так что не села, а упала — так вернее было.

Прислонилась к стене спиной и выдохнула, глядя куда-то поверх моей головы, то и дело сбиваясь с дыхания:

— Дробление костей зацепило глубже, чем хотелось бы, чем могло бы. Переломы, трещины, внутренние смещения. Мы… Нет, не так! — Она тряхнула головой, сверкнув змеиными зрачками. — Я собрала… Как-то… Не всё быстро восстановится, но жить будет. Ходить будет. И даже ругаться будет.

Всё, что я сейчас смог, это сказать тихо, но искренне:

— Спасибо.

— Это мой долг.

— Нет, — настала моя очередь качать головой. — Это я тебе должен. Сильно.

Лаврия посмотрела на меня. Взгляд её понемногу становился прежним, таким, каким его и помнил — опасным и полным жёлто-зелёного гипнотического света, поднимающегося откуда-то из самых глубин её души.

— Смотри не пожалей.

— Не пожалею, — отозвался нарочито твёрдо, стараясь убедить, наверное, в большей степени себя же самого. Упрямство — наше всё!

— Как знаешь, — старшая то ли приняла такое моё решение, то ли только сделала вид, а затем разговор перевела совсем в другое русло: — И, как бы то ни было, но прекращай.

— Что? — не понял её совершенно.

— Винить себя, злиться на себя, обещать себе, что в следующий раз успеешь, предотвратишь. Это всё очень трогательно, но бесполезно. Особенно последнее. Пусть дважды тебе и повезло — прежде с Флаграной и сейчас с Меланитой.

Я лишь молча сжал пальцы в кулак:

— Не могу обещать.

— А ты постарайся.

— Всё равно не могу, — продолжил стоять на своём и уже сам сменил тему: — Что произошло с Сигнусом? Почему он?..

Лаврия снова долго молчала. А за дверью продолжала кипеть жизнь. Вот кто-то прошёл мимо. Двое — один тяжёлый и шаркающий, второй лёгкий и быстрый. Вот где-то вдали что-то громыхнуло, а затем и часы отбили десяток ударов…

И только тогда старшая наконец-то отозвалась:

— Сигнусу не подтвердили Отклонение.

Я вроде бы удивился, а вроде даже и нет. Подумаешь, был человек, а стал неведомой зверушкой с двумя башками — человечьей и нет. Ха, каждый же день подобное встречается!

Вслух сказал другое:

— Как удобно.

— Неправильное выражение, — тут же отвергла Лаврия моё определение.

— Как по-канцелярски.

— Молодец, уже ближе, — и опять замолчала, позволив тишине вновь восторжествовать…

Но царила та совсем недолго, потому что Лаврия сама же её и свергла:

— До Охоты за Атрибутом ничего подобного за Сигнусом замечено не было. Парень выглядел вполне обычным Воином с Воплощением-Мечом. — На это я мог бы хмыкнуть, да ткнуть пальцем себе же в грудь, но делать того, конечно, не стал. — Никто не фиксировал у него Отклонение. Или не стали, а он отлично справлялся с отведённой ролью. Вариантов много, все грязные, и каждый бьёт по кому-нибудь важному: по Академии, по наставникам, по самой процедуре поступления, по Испытанию, по гильдиям и, Предел ведает, кому ещё.

Я всё сказанное сузил до простого и более ёмкого: «Правда опасна и никому не нужна». А когда она опасна, взрослые и уважаемые люди начинают искать тех, с кем её можно тихонечко похоронить.

— Но расследовать произошедшее ведь будут? — спросил я.

— Конечно.

— По-настоящему?

Лаврия лишь улыбнулась едва заметно, а мне стало почти смешно, особенно, когда старшая дальше произнесла:

— По-настоящему будут решать, что можно расследовать.

Я кивнул, и моя отсидка в карцере сразу стала понятнее, прозрачнее. Меня держали не потому, что не знали, что со мной делать, а потому, что пока выбирали, какое из решений выгоднее выдать за правду. Хотелось надеяться, что с похоронами дело не срастётся.

И надежда эта была не нулевой, потому что в конце-то концов нашлось кое-что получше.

«Чрезвычайное положение».

Лучший друг любого, кому нужно быстро провести неприятное решение без лишних вопросов со стороны. В мирной жизни у каждого контракта есть условия, у гильдии — права и обязанности, у ученика — статус, а у наказания — процедура. Во время Расширения всё это не исчезает, но становится намного гибче. Особенно в руках тех, кто и раньше любил гнуть и лукавить. Что уж говорить о более глобальном явлении, как Орда…

Старшая меж тем продолжала:

— Можно сказать, тебе повезло.

— Хм-м-м?

Умеет Лаврия заинтриговать!

— Ученики с самостоятельными контрактами подлежат отправке на усиление гарнизонов, оказавшихся на пути Орды. Ученики с контрактами на службу-отработку в Корпусе после выпуска — тоже. С гильдейскими контрактами ситуация более сложная. Кто-то ждёт представителей своих гильдий, кто-то уже рванул домой самостоятельно. Но нашлись и те, кто пошёл добровольцем.

— О как… Ну, тут почти не удивлён. А я?..

— Да.

Выходило складно. Крайне.

Мёртвый Сигнус оставался в прошлом, как и его Отклонение. «Свидетели Чупакабры» получали ответ: виновный не гуляет на свободе, а отправлен туда, где может умереть во славу человечества. Академия продолжала сверкать чистой совестью: чрезвычайное положение, мобилизация, усиление передовой. Ну а я всё-таки получал «свободу». Именно её, потому что называть это «отсрочкой от мести» не хотелось. В каком-то смысле вполне себе честная сделка.

Впрочем, в чём-то должен найтись и подвох?

О чём и спросил:

— А остальные?

— Тоже.

— Меланита сможет идти?

Удивился так удивился!

— Она скажет, что сможет.

— А на самом деле?

— А на самом деле я прослежу, чтобы смогла.

— Ты?

— Я. Пожалуй, мне следует представиться заново. Лаврия — десятник отряда «Лепестки».

А вот и он — всем подвохам подвох!

«Свободу» теперь стопроцентно можно было брать в кавычки — надзирателя я всё-таки получил. Так ещё и место «главы команды» отжали…

Зато из карцера меня отпустили в тот же день. Не торжественно, а тихо и незаметно вывели прочь. Что как раз нормально. Торжественность в таких случаях опасна — может случайных свидетелей навести на ненужную мысль: «Происходит что-то важное! Пойдём скорей смотреть, чтоб потом всем рассказать!». Академии подобное ни к чему, её требовалось, чтобы всё выглядело как самая обычная процедура: один ученик был временно изолирован до выяснения обстоятельств, чрезвычайное положение вступило в силу, и ученик направляется туда, куда направляется тысяча других. И никакой драмы: ни неудобного и очень необычного трупа в центре Арены; ни Отклонения, которое появилось не вовремя, не там и не тогда; ни пострадавшей девушки с костями, собранными чужой Силой.

Коридоры Академии встретили меня не свободой, а списками. Они висели на досках, лежали на столах, переходили из рук в руки. Списки сотен и десятков, обозных мест и лекарских очередей, контрактных категорий и снабжения, долгов и баллов, исключений и временных разрешений, запретов и права на жалобу, которая обязательно будет рассмотрена после стабилизации положения. Последняя формулировка мне особенно понравилась. После стабилизации положения можно рассмотреть что угодно. А ещё можно никогда не объявлять, что всё наконец-то утряслось.

А ещё эти списки заполняли на бесчисленных столах, расставленных как попало, где попало.

У одного из них как раз ругался парень из «серых»:

— Мой отец не позволит! У меня гильдейский контракт! Я не подпадаю под распоряжение о мобилизации!

А старший, заполняющий бумаги, на все восклицания даже не поднял глаз, не прервался:

— Документ?

— Представитель гильдии прибудет завтра.

— Колонна уходит сегодня.

— Тогда я останусь!

— Только при наличии заверенного основания.

— Вы не понимаете, кто я!..

Старший наконец посмотрел на него. Невероятно усталый человек с чернилами на пальцах и глазами, в которых за пару дней умерло больше чужой важности, чем я успел повидать за всю свою жизнь в интернате Сжигающего и Академии Воинов.

— Понимаю. В списках вы номер семьсот тридцать два. Следующий!..

Мы прошли мимо. Никому не было дело ни до меня, ни до моего сопровождения. Академия продолжала жить свой суетной жизнью.

Меланиту я увидел у Лекарского корпуса.

Девушка стояла прямо. Слишком прямо, слишком хрупко. Так стоят не здоровые люди, а упрямцы, держащиеся чисто на собственной воле. На Меланите была дорожная форма, подогнанная уже не под занятия, а под ремни мешка с припасами, нехитрое оружие и долгую дорогу. Лицо — бледнее обычного, а глаза — холодные и ещё более синие, чем прежде…

Лаврия, ранее казавшаяся измождённой, теперь воспринималась человеком, полным энергии, сил и здоровья. А ещё старшая выглядела так, будто с трудом удерживает себя от приказа Меланите сесть, а лучше — лечь.

Я остановился прямо напротив своей гильдейской, а она смотрела на меня.

Между нами была всего-то пара шагов.

По меркам Академии — ничто.

По меркам людей, прошедших через слишком многое, — целая проклятая вечность.

* Побитая Собака: https://author.today/reader/433488/4590710