— Ах, Ты, Боже мой, сколько пыли! — воскликнул Помпонио, принявшись разбирать ящики с книгами, и прибавил: — Барин, позвольте мне вынести на лестницу все это добро, я сам все выну и принесу вам.

Профессор запротестовал; он требовал, чтобы лакей разбирал книги при нем, непременно при нем, тут же в кабинете, и приготовил шкап, куда их ставить.

Помпонио пришлось покориться; он аккуратно обтирал каждый томик тряпкой и передавал его своему барину, который ставил книги по местам. В комнате носилась паутина, пыль стояла столбом, засыпала мебель, затрудняла дыхание, так что Черньери и его лакей то-и-дело чихали и откашливались.

— Вот тут целая большая- тетрадь, — заметил Помпонио, вынимая громадный переплетенный атлас древнего мира; он стал обмахивать его тряпкой и трясти, чтобы вычистить всю пыль. Толстые страницы раскрылись и из них вывалился на пол маленький, пожелтевший от времени конвертик.

— Вот тебе раз, что это такое? — воскликнул Помпонио. — Никак письмо.

Он положил атлас на ящик и нагнулся за конвертиком.

Но профессор предупредил его и с недоумением перекладывал письмо из одной руки в другую. В конверте действительно оказалось письмо, письмо, написанное его рукой, запечатанное, с приклеенной маркой и тщательно выписанным адресом. Он тотчас узнал свой четкий, ровный почерк, почерк человека, рожденного для науки, заслуженного профессора и почетного члена нескольких академий. Письмо, написанное таким твердым, уверенным почерком, не могло затеряться, оно должно было дойти по назначению..... если бы его опустили в ящик.

«Синьорине

Марии Алтавилла

Флоренция. Улица Серви, 25, 1-й этаж».

Это имя разом припомнило профессору все, что он пережил двадцать лет тому назад, и из тумана прошлого перед ним выплыл образ худенькой, стройной молоденькой девушки с удивительно добрым и ласковым выражением умных глаз. Только она одна сумела заставить биться его сердце, сумела хоть на несколько часов пробудить в нем желание жениться, обзавестись семьей.... а потом?....

Любопытный Помпонио подошел на цыпочках к своему барину и старался прочесть адрес на конверте.

— Как оно попало сюда в этот атлас? — бормотал он.

Черньери вздрогнул и отодвинулся.

— Что тебе нужно?.... Чего ты пристаешь?.... Иди к себе!.... — сказал он.

— А какже книги?

— Потом разберешь, иди, я тебя позову.

Помпонио нехотя вышел; ему очень хотелось узнать, что это было за письмо и отчего его барин так взволновался.

Оставшись один, профессор сел в кресло к столу и дрожащими пальцами разорвал тот конверт, который не суждено было разорвать маленьким пальчикам Марии Алтавилла. Вот что он писал из Падуи 15 октября 1875 года:

«Дорогая синьорина.

«Я получил сегодня утром грустное известие о кончине вашего отца и спешу написать вам эти несколько слов, чтобы сказать, что я вполне разделяю ваше горе.

«Я убедился в вшей глубокой дочерней привязанности и заботливости, когда имел честь познакомиться с вами в Венеции в июле месяце. Вы так тревожились тогда о расстроенном здоровье вашего батюшки. Помните наши прогулки вдоль моря, для меня незабвенные? Помните, как мы вместе осматривали Сан-Ладзаро, где ваш батюшка с таким благоволением выслушал мои объяснения насчет мумии в музее святых отцов?

«Потом мы поехали на Лидо и осмотрели новые купальни. Ваш батюшка, профессор, утомился и остался в зале с инженером Ливорни, а мы пошли гулять по пляжу. День был пасмурный; солнце скрывалось за тучами и не пекло наших голов; вы даже ни разу не раскрывали вашего маленького красного зонтика; море тихо плескалось у наших ног и омывало мелкий песок. Мы медленно шли рядом, и вы мне рассказывали, как ваш отец заболел, как он уже более года болеет и как ничто ему не помогает. Вас пугал упадок сил больного и вы не знали, как скрыть от любимого отца свои нравственные муки и тревоги за него. Мало-помалу мы разговорились и вы совершенно откровенно описали мне вашу невеселую, вечно одинокую жизнь, сказали, что весь смысл этой жизни заключается в вашем отце, что вы так сроднились с ним душой, что даже угадываете все его мысли и составляете как бы одно существо. «Нас была большая семья, но все умерли и вот мы остались только вдвоем, а скоро...» вы задыхались от волнения и не докончили фразы; ваши глаза были полны слез. Право, не помню, что я вам ответил на это, знаю только, что я не сказал и половины того, что у меня было на сердце. Ведь я очень застенчив и, по правде сказать, страшно боюсь всего, что может отвлечь меня от занятий и нарушить строй моей, жизни. Но тем не менее я поборол себя в этот вечер, высказал вам мою симпатию и просил рассчитывать на меня в минуты горя. «Благодарю вас!» чуть слышно прошептали вы, и ваша ручка задрожала в моей руке. Потом вы сказали, что пора вернуться; мы повернули и шли всю дорогу молча, но я чувствовал, что наши души очень близки! Через два дня после этой прогулки вы уехали из Венеции, и я не имел больше случая говорить с вами наедине.

«Теперь вас постигло величайшее горе и вашим друзьям представился случай доказать вам свою преданность; хотелось бы тотчас поехать к вам во Флоренцию, но я принужден сегодня вечером уехать из Италии в Лондон на конгресс ориенталистов; заседания открываются 19 числа. Из Англии мне, может быть, придется уехать в далекие страны, но это путешествие еще не решено и вполне зависит от вас; одно ваше слово может вернуть меня в Италию. Во всяком случае, должен вам сказать, что останусь в Лондоне весь октябрь и очень прошу вас написать мне туда несколько слов до востребования. Не забывайте, что я также давно уж одинок на белом свете и верьте в мою неизменную преданность.

Уважающий вас

Аттилио Черньери».