Заслуженный профессор и сенатор Аттилио Черньери, почетный член бесчисленного множества иностранных и итальянских академий, принялся разбирать присланные ему из Падуи два ящика книг. Его лакей Помпонио торжественно привез их накануне с вокзала. Книги шли малой скоростью и профессор с нетерпением поджидал их: это были остатки его библиотеки, собранной в Падуе двадцать лет тому назад, когда он сам еще был ассистентом профессоре Новолатинской азбуки. С тех пор Черньери много путешествовал с научной целью, был назначен профессором в институт высшего образования во Флоренции, потом в университет в Неаполе и, наконец, министр вызвал его в Рим, где назначил ему прекрасное жалованье и специально для него создал особую кафедру.

Во время этих разъездов профессор, конечно, не возил с собой своей библиотеки, а оставил ее в Падуе у одного из своих коллег. Получив назначение во Флоренции, Черньери выписал себе туда часть книг и сделал то же, переехав в Неаполь; теперь он решил надолго основаться в Риме, и поэтому просил переслать ему все остальные книги. По правде сказать, профессор совсем не нуждался в этих книгах: он имел право пользоваться книгами всех римских библиотек как частных, так и казенных, и следил только за новостями, а в книгах его библиотеки не было ничего нового, они уже устарели для науки. Ведь в наше время наука летит вперед на всех парах и то, что правда сегодня, кажется ложью завтра.

Между книгами профессора не устарела только его знаменитая монография, маленькая и на вид невзрачная книжонка, но полная здравого смысла и глубоких идей. Это сочинение было почти тотчас переведено на все европейские языки и гениальное открытие ученого о финикийских корнях слов поставило его на вершину пирамиды науки (так выразился о нем один из его последователей), рядом с не менее известным норвежским профессором анатомии Лёвенштейном. Но на вершине пирамиды трудно устоять двоим; поэтому весьма понятно, что Черньери и Лёвенштейн долго боролись, как два борца, и старались спихнуть один другого вниз; вскоре им пришлось убедиться в равенстве своих сил и они решили не ссориться больше, а соединиться и уже бороться не друг с другом, а с тем, кто дерзнет взбираться на вершину этой пресловутой пирамиды. Они постоянно переписывались, считались друзьями, chers confrères, но в душе не особенно уважали друг друга. Лёвенштейн плохо верил открытиям Черньери о финикийских корнях слов, а Черньери подсмеивался над сочинениями Лёвепштейна о восточных языках.

Но оставим Лёвенштейна в покое в его далекой Норвегии и займемся снова его союзником Черньери. Профессор рано состарился; ему было всего только сорок шесть лет, когда он переехал в Рим и лакей Помпонио привез ему с вокзала два ящика книг, а он казался почти дряхлым стариком. Сгорбленный, весь в морщинах, с редкими седыми волосами и небрежно содержанной бородой, страшно близорукий, поэтому всегда в очках, — он производил на первый взгляд скорее неприятное впечатление своей неряшливостью. В молодости Черньери всегда брился сам, но по рассеянности несколько раз выходил на кафедру читать лекцию на половину выбритым, с одной щекой гладкой, а другой обросшей, что, конечно, вызывало общий хохот. Тогда он решил, что лучше совсем не бриться и отпустил бороду. Ученый ненавидел парикмахеров и обращался к ним только в крайнем случае, поэтому борода была у него всегда в самом ужасном виде. Рассеянность профессора вошла в поговорку и про него рассказывали тысячи самых необыкновенных и интересных происшествий. Черньери действительно был невозможно рассеян; до того рассеян, что однажды опоздал на поезд в Болоньи, потому что бегал по всему вокзалу, разыскивая чемодан, который был у него в руках.

Все рассеянные люди обыкновенно очень веселы и добродушны, но наш профессор составлял исключение из общего правила; он давно уже не смеялся простым веселым смехом, а если на его губах появлялась улыбка, так улыбка ехидная, ученая, в которой ясно читалось сознание своего превосходства над целым миром. Черньери старался не бывать в обществе, но когда ему было невозможно отказаться от приглашения, он усаживался всегда где-нибудь в углу, отдельно от других, и особенно избегал разговаривать с дамами. «Мне нечего им говорить, да и они не сумеют мне ответить», уверял он себя. Несмотря на это, еще очень незадолго до переезда профессора в Рим, многие маменьки зарились на него, как на выгодную партию для своих дочерей. Даже сама графиня Пастори усиленно зазывала к себе угрюмого ученого, надеясь женить его на своей второй дочери, девице с испорченными зелеными зубами и косыми глазами, на которой никто не хотел жениться. Графиня заставляла дочь принимать Черньери, как можно любезнее; перезрелая дева интересовалась пресловутыми финикийскими корнями слов и собственноручно приготавливала профессору удивительно вкусный мармелад из персиков. Но Черньери не клюнул на эти приманки, перестал бывать в доме Пастори и вознобновил с ними знакомство только тогда, когда узнал, что молоденькая графиня помолвлена с богатым негоциантом, торговцем колбас и окороков и любителем громких титулов. С тех пор чуть было не пойманный профессор стал еще более осторожным, еще более нелюдимым. В книге жизни каждого из нас есть страничка, посвященная женщине и помеченная ее рукой, местами грустная, местами бурно веселая....... но у профессора Аттилио Черньери эта страничка осталась совершенно белой.... Так говорили все его знакомые, так сказал бы он сам, если бы его спросили об этом, — совершенно чистосердечно и откровенно.... Он забывал все на свете, поглощенный своими учеными трудами, забывал настоящее, где же ему было помнить прошлое?