По возвращении на командный корабль Игорь закрылся в крохотной каюте медицинского отсека.

Лежа на кушетке, он вертел стеклянный, с разводами, глаз андроида, слегка похожий на миниатюру Земли.

Парень нажал на кнопку – там, где раньше был зрачок, – и внутри глаза ожил микропроектор. Из сферы вырвались тонкие лучи света, которые переплелись между собой и образовали в воздухе экран.

Записано было все, что видел и слышал андроид – даже после своей формальной «смерти». Игорь пролистал запись назад, дотрагиваясь до воздушного экрана как до настоящего. Наконец нашел нужный фрагмент и присоединил к проектору динамики.

– Тысячу пятнадцать ночей я создавала вселенную без преступности и зла; выстраивала мир без насилия; но окажется ли этот мир таким, каким я его задумывала, неизвестно. Двести шестьдесят ночей я создавала вселенную, в которой будет все – и зло, и добро – но и этот мир не станет таким, как я ожидаю. Бог не властен над своими творениями – я могу положить начало, но жизнь и смерть сильнее меня. На самом деле, я слаба, хоть и могущественна; могу лишь надеяться, что не сотворила монстров, но не смею ничего гарантировать. Однако безотносительно результата, каждый из них в моем сердце. Последнее слово пусть останется за тем, кто по-настоящему способен сделать выбор. А это…

Декларация обрывалась на последнем слове.

В каюте капитана, впервые услышав декларацию, Игорь уловил лишь суть, основной посыл – бог не властен над своими творениями, – но не успел задуматься над деталями.

Что такое «тысяча пятнадцать ночей»? Что такое «двести шестьдесят ночей»? Какие вселенные имеет в виду его мать?

Игорь попытался поиграть с числами «тысяча пятнадцать» и «двести шестьдесят», посчитать сумму и квадратные корни… Однако его не покидало ощущение, что они означали именно временные отрезки, как и было сказано в декларации.

– Тысяча пятнадцать ночей – это два года и семь месяцев, – проговорил Игорь. – Двести шестьдесят ночей – это, получается… девять месяцев?..

Неужели мать говорила о своем ребенке – самом Игоре?!

Девять месяцев она создавала «вселенную, в которой будет все» – нового человека, в котором расцветет как добро, так и зло…

Если так, то какую же тогда «вселенную без преступности и зла» она создавала «тысячу пятнадцать ночей»? Ответ был очевиден: ГЛАЗ.

Итак, в декларации речь шла о двух «детях», детищах: Игоре и ГЛАЗ.

Мать отдавала себе отчет в том, что не властна над ними, что они могут в любой момент умереть («жизнь и смерть сильнее меня»), измениться до неузнаваемости или превратиться в монстров.

– Последнее слово пусть останется за тем, кто по-настоящему способен сделать выбор.

Проговорив вслух последнюю законченную матерью фразу, Игорь горько усмехнулся.

Наверняка именно система ГЛАЗ, с точки зрения ее создательницы, была в состоянии выбирать.

Словно божество, Глобальная Логико-Аналитическая Защита следила за всем и каждым. Анализировала огромные массивы данных и делала из них выводы; писала законы; искала преступников; подсчитывала вероятность еще не совершенных преступлений; совершала выбор за человека.

Мать не успела сказать слово «ГЛАЗ» и тем самым, парадоксально, уберегла ГЛАЗ от разрушения.

– Неужели так просто?.. – уныло протянул Игорь.

В глубине души он был даже слегка разочарован.

«С помощью искусственного интеллекта нужно скопировать голос матери, чтобы воспроизвести декларацию целиком», – постановил Игорь и выключил проектор.

Парню вдруг нестерпимо потянуло к Нине – почему-то, после неприятной разгадки, ему хотелось поговорить именно с ней.

Длительные интеракции с тем, что производили его родители, неизменно погружали его в смертельную тоску. Даже фраза матери «оба в моем сердце» казалась приторной, безжизненной и… лживой. Да, оба в сердце, но выбор-то предоставлен любимчику ГЛАЗ, не так ли?

Игорь скоро обнаружил Нину в центральном модуле, парящей в невесомости. Ее внимание было приковано к дневной Земле, которая в кои-то веки не была скрыта ватой циклонов. В мусорных облаках, дрейфующих в космосе, тоже будто бы образовалась дыра.

Ничто не мешало созерцать красоту голубой планеты, рассматривать материки и океаны.

Уже без страха, легко маневрируя в воздухе, Игорь подплыл к Нине. Она встретила его неожиданно теплым взглядом, который слегка согрел его после размышлений о ГЛАЗ.

– Когда я была маленькой, мне часто снилась Земля именно с такого расстояния, – сообщила Нина. – Я очень любила эти сны. Именно тогда, наверное, мне и захотелось заниматься тем, чем я сейчас занимаюсь…

– Тебе удалось очистить орбиту от мусора, вот уж точно, – заметил Игорь.

– Мы выполнили лишь половину плана, – пожала плечами Нина.

– Я имею в виду не только в буквальном смысле.

– А.

Игорь помолчал некоторое время, потом вспомнил наставление Бэллы, собрался с духом и спросил:

– Ты ведь правда всё вспомнила? В шлюзе «Седьмого неба» мы договорились о свидании…

– Да, вспомнила, – серьезно ответила Нина. – И рада, что теперь мы имеем все шансы до этого свидания дожить.

– Я тоже рад, – нервно усмехнулся Игорь.

Нина вдруг посмотрела на него по-особенному – ей явно хотелось сказать гораздо больше, чем она была в состоянии, – и тихо произнесла:

– Спасибо, что не бросил меня в космосе.

Однако Игорь понял и то, чего она не сказала. Он ответил ей таким же долгим взглядом.

– Даже не думай, что брошу тебя где бы то ни было.

Оба одновременно уставились в окно на Землю, избегая продолжения темы.

– А тебе вообще близки идеи Шии? – спросил Игорь. – По существу? Скажем так… если бы у тебя была возможность разрушить ГЛАЗ, ты бы это сделала?

Нина пожала плечами:

– Знаешь, я в некотором смысле простой человек. Я люблю вещи. Они понятны. Мне тяжело смоделировать ситуацию, что я принимаю решение о разрушении ГЛАЗ. Это абстракция. И тяжелый выбор. Наверняка я совершала бы его под влиянием не только представлений о «пользе» и «вреде», но и личных обстоятельств, чувств...

По мере того, как Нина говорила, лицо Игоря менялось, глаза округлялись…

– Я понимаю, почему Шия хотела это сделать, – продолжила Нина. – Понимаю, наверное, почему ты бы хотел. ГЛАЗ видит всё, но знает ли он всё? Помнишь, что Бэлла говорила своему андроиду? «Ты знаешь многое, но на самом деле – ничего». Короче, только тот, кто окажется перед этим выбором, способен оценить всю его сложность…

Когда Нина договорила, Игорь был совсем бледен, чего его собеседница не заметила. Парень коротко кивнул, поблагодарил за ответ и бросился прочь из центрального модуля.

Кое-что прояснилось.

Ладони Игоря вспотели – ему не терпелось проверить свою догадку. В каюте он включил микропроектор и еще раз очень внимательно вслушался в слова матери:

– Последнее слово пусть останется за тем, кто по-настоящему способен сделать выбор. А это …

Конечно! После слова «это» была сделана пауза. Мать понизила голос.

Дальше началась стрельба – Бэлла поразила лазером сначала Олега, потом Шию. Планшет выпал из рук террористки на пол. В результате все постановили, что мать Игоря была прервана на полуслове.

На самом деле, она закончила. Договорила.

В декларации больше ничего не было!

Игорь нашёл в чемодане планшет Шии, разблокировал его и запустил программу для связи со спутником. Одновременно он включил запись декларации.

Когда запись дошла до последних слов, программа на планшете выдала уведомление:

ОБНАРУЖЕНА АВТОРИЗОВАННАЯ ГОЛОСОВАЯ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ.

ПРОВЕРКА ЦЕЛОСТНОСТИ…

Игорь словно кипятком обдало – по экрану побежали длинные строки кода.

Затем появились три мерцающие точки.

Точки то появлялись, то исчезали, словно в ожидании каких-то действий, и несколько секунд Игорь изумленно смотрел на них, не понимая, что от него требуется.

«Последнее слово пусть останется за тем, кто по-настоящему способен сделать выбор», – вспомнил он.

Система, очевидно, ждала последнего слова!

После разговора с Ниной Игорь по-новому воспринял фразу матери о выборе. Последнее слово должно быть не за программой, системой или искусственным интеллектом – а за тем, кто сидит перед планшетом и понимает тяжесть этого выбора.

За человеком.

Принято считать, что эмоции, чувства, сомнения и прочие не всегда рациональные факторы могут подтолкнуть к неверному выбору. Но что если именно они и делают выбор по-настоящему человеческим?

Мать создала ГЛАЗ, но не смогла научить эту систему быть человечной. Поэтому она закрепила последнее слово в судьбе своего детища за тем, кого учить не надо.

Слово уже было готово сорваться с языка Игоря, но вдруг он засомневался.

Мать ведь собиралась пожертвовать созданной ею системой ГЛАЗ – ради него! Неужели он, избежав смерти, теперь собственноручно убьет ГЛАЗ? Неужели он… предаст свою мать – пусть и холодную, но любящую?

Нет – Игорь мотнул головой.

Система получила абсолютную власть; захватила планету и околоземное пространство; она управляла людьми, но не понимала их боли. Уничтожение ГЛАЗ будет, таким образом, отвечать гуманистическому посылу декларации.

Или нет?.. Или всё это лишь удобная отговорка?..

Игорь затаил дыхание и произнес:

– Человек.

Программа почти сразу выдала:

ОШИБКА.

ЦЕЛОСТНОСТЬ НЕ ПОДТВЕРЖДЕНА.

Некоторое время Игорь пребывал в замешательстве.

Потом до него дошло.

Машина не понимает слова «человек», для нее это слишком абстрактно. Ей нужен идентификатор – имя того, кто принимает решение о присоединении узла.

Любое имя. Чье имя, ей безразлично.

Игорь снова запустил программу –

– но другой голос в его голове заговорил громче прежнего.

Нет никакой человечности в уничтожении ГЛАЗ.

Неужели он, Игорь, хочет, чтобы вернулась, возросла преступность? Чтобы психопаты вроде устроивших Университетскую трагедию могли чуть ли не у всех на виду планировать убийства?

Чтобы судья принимал решения на основе своих – пусть и человеческих, но вредных – предубеждений?

Если уж совсем честно – не потому ли Игорь желает уничтожения ГЛАЗ, что всю жизнь провел на самом верху социальной пирамиды? И его собственная привилегированная жизнь только выиграет от исчезновения цифрового надсмотрщика?

Игорь ведь никогда не испытывал дискриминации! Человечность кажется ему хорошим качеством, достойным защиты, –

– не потому ли, что ни один человек с предубеждениями не распоряжался его судьбой – в офисе начальника, в полицейском участке, на судебной скамье, в парламенте?

Кое-что ещё заставило Игоря немедленно покраснеть.

Не является ли желание уничтожить ГЛАЗ всего-навсего… отчаянным, запоздалым бунтом против родителей?

А может быть – напротив – за ним прячется глупое, но по-человечески понятное стремление к родительской любви? К тому, чтобы быть единственным в их жизни?

…Игорь зажмурился…

Однако мать-то была готова пожертвовать одним детищем ради другого. Не считала ли она сама, что ГЛАЗ превратился в монстра и можно без сожаления отдать его на растерзание кому угодно, даже террористке?

Не оказалась ли мать заложницей системы, которую построила? Не испытывает ли она вину за ситуации вроде Университетской трагедии? Не терзает ли себя воспоминаниями о собственных ошибках и промахах?

Не нужно ли, в таком случае, освободить мать, помочь ей справиться с виной, вытащить из ее глаз тот самый искажающий реальность осколок?..

Имеет ли он, Игорь, вообще право принимать это решение?

– Последнее слово пусть останется за тем, кто по-настоящему способен сделать выбор. А это …

На экране возникли три мерцающие точки.