Следующей ночью

Несколько месяцев назад Норт надеялся, что за время долгого путешествия в Англию к нему вернется спокойный, ничем не омрачаемый сон. И даже если нет — по возвращении в спальню своего детства в замке Линдоу он, разумеется, будет спать как младенец.

Ага, как же!

Способность спать спокойно он потерял в той же битве, что и большую часть своего полка. И сколько ни твердил он себе, что дал присягу и поклялся выполнять любые, даже самые идиотские приказы, — это не помогало.

Купив офицерский патент, Норт принял под свое командование двести с лишним человек. А принеся присягу, дал согласие рисковать их жизнями.

Следуя своей присяге, он слишком многих из них привел к гибели… Норт заставил себя выбросить эту мысль из головы и сосредоточился на другой причине своей бессонницы: Диане.

В ее истории много пробелов. Сестра Дианы родила вне брака, а затем скончалась незадолго до празднования помолвки. Что ж, можно понять, почему Диана сочла заботу о Годфри несовместимой с жизнью светской дамы.

Разумеется, она ошибалась. Норт позаботился бы о том, чтобы Годфри попал в добрую, любящую семью. А если бы Диана не захотела с ним расстаться — ничего страшного: ему известно несколько благородных дам, которые вырастили бастардов, собственных или своих мужей.

Во время помолвки он был отчаянно влюблен в свою невесту, буквально валялся у ее ног. Стоило ей рассказать о приюте для подкидышей — он бы без колебаний сам отправился туда и привез Годфри в замок лишь ради того, чтобы она ему улыбнулась. Несомненно, это поняла бы любая женщина, сознающая, какую власть имеет над мужчинами прекрасный пол!

Но Диана не понимала. Она была наивна как дитя — и столь же порывиста.

В голове Норта смешались все мысли, и его подташнивало — от бессонницы, от усталости, да пожалуй, что и от голода. За ужином подали три перемены блюд, но он и одну доесть не смог.

Нет, надо как-то стать прежним Нортом — беззаботным здоровяком, легко съедавшим за обедом и по четыре-пять блюд! Тем человеком, что стол без восьми-десяти тарелок на каждую перемену счел бы личным оскорблением.

Точнее, нет, не личным, поправил он себя. Никогда об этом не задумывался, пока Диана не подняла эту тему, — но это правда: он оскорбился бы за свой титул. Сам по себе Норт не отличался ни высокомерием, ни обидчивостью, но свой титул считал нужным защищать. Это выходило как-то само. Как будто в глубине души он вечно ждал, что кто-нибудь укажет на него пальцем и воскликнет: «Да какой же из тебя герцог? Вот Гораций…»

И сколько горькой иронии в том, что Диана не рассказывала ему про своего незаконнорожденного племянника по той же самой причине — чтобы защитить его титул!

А самое позорное, то, что жгло его изнутри, к чему он возвращался снова и снова, было вот что: тогда, в коттедже, он ведь ясно видел, что Диана в бедственном положении. И все равно ускакал прочь, в безумной ярости от того, что, как он думал, она предпочла ему — герцогу! — какого-нибудь лакея.

Но никакого лакея не было, как и никакого оскорбления его голубой крови. Он мог бы войти в дом, расспросить ее, все выяснить, мог бы, черт возьми, о ней позаботиться… если бы фамильная гордость не застила глаза и не ожесточила сердце.

Чтобы узнать, что у Дианы не было любовника, узнать, почему с ней Годфри и чей он сын, достаточно было спросить. Но он не спросил.

И теперь понимал, что выхода у него нет.

Диана — не проблема его отца. Она — его проблема. Кто позаботится об Арти, решать Офелии; кто позаботится о Диане, решать только ему.

Но ведь ей это не нужно! Она ясно дала понять, что не хочет, чтобы он о ней заботился!

Но что значит «не нужно»? Она же в отчаянном положении!

Ум его метался, словно крыса в крысоловке, не в силах прийти ни к какому решению. Что, если отправить Диану в их родовой замок в Шотландии? Но нет, это страшно далеко. Мало ли что может случиться — а его не будет рядом…

Норт вскочил с постели и подошел к письменному столу у окна. Внизу, в темноте, распростерлась топь Линдоу-Мосс — торфяные болота, расположенные к востоку от замка. Окно было открыто, и в ветре, дующем с востока, ощущался особый болотный запах.

В Лондоне трудно дышать от дыма и поднятой в воздух пыли. А воздух над Линдоу-Мосс пахнет торфом: запах своеобразный, не слишком приятный, но чистый.

Как же ему чертовски повезло, что его бросили! Повезло, что он больше не влюблен. Что вовремя сумел распознать в любви опасность — тот безумный ураган, о котором пишет Данте. Он был влюблен в фантазию, в женщину, которой не было. Настоящую Диану — остроумную, печальную, всем сердцем верную тем, кого любит, — он не встречал до вчерашнего дня.

Даже цвет ее волос стал для него откровением.

Прежде он мгновенно находил Диану взглядом в любом просторном зале — благодаря парику, возвышавшемуся над ней, словно белое кучевое облако. В то время он был так очарован, что, войдя в любую дверь, прежде всего, начинал оглядываться в поисках своей невесты.

Вспоминая о том, каким был глупцом, он досадливо провел рукой по волосам. Опять отрастают. Он привык бриться наголо: так удобнее носить тяжелые парики, а на войне это защищает от извечной армейской напасти — вшей.

А волосы Дианы — настоящие ее волосы — яркого красно-рыжего цвета, словно мех лисы. Только нежнее.

Он стоял у окна, смотрел на Линдоу-Мосс, считал звезды — что угодно, лишь бы не думать о собственной глупости.

Влюбиться в гувернантку?

В худшую гувернантку из всех, что видел этот замок?

Ну, уж нет!

Он просто никак не может пережить, что его бросили. Так было и в Америке: сколько раз он просыпался у себя в палатке после снов о Диане — и влечение к ней приводило его в ярость. Норт не желал питать страсть к женщине, которая предпочла ему другого!

Но, оказывается, никакого «другого» не было.

Годфри, мальчишка, швыряющийся тарелками, — ее племянник, а не сын! За одно это Норт готов был его полюбить. В конце концов, разве сам он не швырял тарелки в Горация, невыносимого старшего брата, который во всем был самым первым, всегда самым лучшим? Кто бы не запустил в него тарелкой, скажите на милость?

Он и сейчас был бы рад что-нибудь запустить в этого идиота — за то, что тот, напившись до беспамятства, побился об заклад, что проскачет галопом через Линдоу-Мосс. Но проехать по болоту верхом в темноте невозможно. Спасли только лошадь — тело Горация так и не нашли.

И теперь Гораций приходил к нему по ночам вместе с другими мертвецами. Другие люди, чтобы уснуть, считают овец — Норт повторял имена тех, кто был с ним в Стони-Пойнт. Джон Госс, у которого недоставало двух передних зубов. Уильям Пич — настолько юный, что первый пух только начинал пробиваться на его подбородке. Питер Литгоу по прозвищу Говер…

Тех из его полка, кто выжил и попал в плен, со дня на день должны обменять на американских пленников. Отец не устает требовать от министерства, чтобы людей Норта непременно включили в ближайший обмен.

Возвращаться домой им нельзя; их тут же зачислят в другой полк. Впрочем, не факт, что они захотят возвращаться. Все они пошли в армию по доброй воле. Норт никого не принуждал к военной службе — и не нанимал на недостающие места наемников-гессенцев, как часто поступают другие лорды.

Он отвернулся от окна и двинулся к дверям, не в силах даже смотреть на собственную кровать. Стоит лечь — и он вновь погрузится в сны, полные дыма, грохота пушек, рыданий и стонов умирающих.

Лучше уйти.

Куда угодно.

Он шел по темным коридорам, и его шаги в тишине эхом отдавались от стен. Подошвы стучали по каменным полам запутанных переходов и галерей, выстроенных его предками. Вверх и вниз по лестницам, снова на кухню, в бальную залу. Единственный этаж, которого он избегал, был тот, где располагалась детская.

Возможно, утром он вызовет Диану в библиотеку. Сядет за большой стол, где в былые годы проверял счета, и потребует объяснений: почему, черт возьми, она сбежала, не попросив помощи?

Или, может, пригласить ее в кабинет? Передать, что это срочно. Тогда, возможно, она не успеет заплести волосы; ее чудные рыжие волосы рассыплются по ее спине, и он будет украдкой любоваться ими, допрашивая, не единственный ли их поцелуй побудил ее бежать.

И почему она тогда оставила здесь все свои драгоценности, взяв с собой лишь пару серег? Одно ожерелье с изумрудами, что Диана носила на шее, могло обеспечить ее на годы. Но даже его она не взяла с собой, отправляясь в неизвестность.

Бежала, ни о чем не думая. Так, словно свора адских псов гналась за ней по пятам.

«А ты сам не точно так же бежал на войну?» — негромко поинтересовался внутренний голос.

Во время третьего круга по Большой портретной галерее (так ее называли, чтобы отличить от Восточной портретной галереи, поменьше и располагающейся в восточном крыле) Норт пришел к мысли, что стоит все-таки зайти в детскую.

Дианы, разумеется, там нет — в такой час она давно спит. Просто взглянет, как там Артемизия. Или Арти — сестренка предпочитала, чтобы ее называли так. Бедняжке не повезло еще сильнее, чем Бетси, чье полное имя — Боадицея. «Бетси» на брачном рынке еще приемлемо, но какой джентльмен решится ухаживать за «Арти»?

В свое время герцог решил, что все его дети будут носить имена прославленных воителей прошлого, и от своего решения не отступал. Больше всех повезло Горацию и Аларику. Сам он, крещеный Роландом, предпочитал прозвище «Норт». Леонидас сократил себя до Лео; Александр, Джоан (названная в честь Жанны д’Арк) и Эрик со своими именами смирились. Сводная сестра Виола вошла в их семью с собственным именем. Но что за жизнь предстоит Арти и Спарки? Хотя, должно быть, Спартакус больше не позволяет называть себя Спарки. Он жаловался Норту на это прозвище еще перед тем, как тот уплыл за море.

Думая об Арти, Спарки и Бетси, Норт вдруг, к собственному удивлению, рассмеялся на ходу.

Он спустился по каменной лестнице, прошел длинный коридор и оказался у подножия крутой деревянной лестницы, ведущей в детскую. Поднялся наверх и здесь, в тусклом свете, он остановился и ощупал резную головку верхней стойки перил.

Разумеется, она все еще здесь. Большая буква Г, вырезанная Горацием. Словно печать:

«Этот замок мой!» Уже и не припомнить, в какую дурацкую игру они тогда играли.

Впрочем, для Горация ничего дурацкого в этом не было. Он наслаждался ролью будущего герцога: уже в пять лет он расхаживал по замку гордо, как бентамский петух. Одевался по большей части в бархат. И берег свою курточку, пока Аларик, Норт и их приятель Парт Стерлинг валялись в грязи.

Норт крепче сжал перила. В тусклом свете лампы, горевшей на стене в детском крыле, блеснул шрам — ломаная белая линия, пересекающая правую кисть.

Пробыв в Америке всего месяц или два, он уже знал, что в этой войне англичанам не победить. Хуже того — и не стоит побеждать. Америка должна принадлежать ее жителям, людям простым, прямым и бесстрашным. Он мог потерять все пальцы на правой руке, мог потерять и жизнь — но война того не стоила. Не стоила жизни ни одного солдата с обеих сторон.

Издав какой-то странный звук — не то тихий рык, не то сдавленный стон, — он двинулся вперед по коридору. Детская спальня располагалась справа, за средней дверью. Норт толкнул дверь и остановился на пороге, привыкая к тусклому освещению.

У камина пустое кресло-качалка. Должно быть, когда Арти была еще младенцем, здесь всю ночь дежурила горничная. Вдоль стен просторной комнаты расставлены детские кроватки, каждая с собственным пологом. Их много, словно в сиротском приюте: отец женился трижды, и все его жены отличались плодовитостью.

Только у одной кроватки полог был задернут; Норт подошел ближе и осторожно отдернул занавеску. Арти крепко спала, прижимая к себе деревянную куклу с коричневыми волосами и круглыми красными пятнами на щеках. На кукле ночная рубашка в мелкий голубой цветочек, такая же как на самой Арти. Почему-то Норт сразу понял, что сшила ее гувернантка.

Он хорошо помнил, как укладывали в постель тех его сестер, что были ближе к нему по возрасту. Их купали, а потом заплетали волосы в аккуратные косички. Личико Арти тоже сияло чистотой, но волосы спутанным облаком раскинулись по подушке.

В доме, который он собирался предложить Диане, у нее были бы и кухарка, и горничная, и няня. Может быть, лучше две горничные. Разумеется, это будет не деревенская лачуга: ведь им с Годфри должно быть там спокойно и удобно, а еще нужно место, чтобы разместить слуг…

Но главное — она поселится в его доме. Пусть хотя бы ненадолго. Пусть его самого там не будет. Все равно. В прошлом Норт мечтал сделать Диану своей на всю жизнь — и от этой мысли трудно было отказаться.

Он выпрямился и аккуратно задернул полог.

Годфри, должно быть, от полога отказывается. Сам он в детстве терпеть не мог спать за тяжелыми шторами — казалось, в этом «уютном гнездышке» нечем дышать. И сейчас он предпочитает откинутый полог и открытое окно. Даже суровая американская зима не угасила в нем любовь к свежему воздуху.

Но следующая кроватка оказалась пустой. Это его удивило. Казалось бы, Арти и Годфри должны спать рядом — но, может быть, это в самом деле не совсем прилично.

И следующая тоже пустая! Прочие кроватки Норт обошел почти бегом. В груди подымался липкий ужас, смешанный с чувством вины.

Проклятье, не могла же она во второй раз сбежать без предупреждения? Внутри у него все сжалось при мысли, что Диана снова исчезнет, теперь не со шляпной коробкой, а с ребенком на руках.

Нет, нет! Разумеется, она не бросила бы Арти на попечение той взбалмошной и ворчливой горничной!

— Черт и все дьяволы! — пробормотал Норт, проинспектировав последнюю пустую кровать, — разумеется, тихо, чтобы не разбудить Арти. Снова оглядел комнату, затем толкнул дверь в комнату няни.

Там тоже было пусто.

Детская в замке Линдоу состояла из целой анфилады помещений: здесь были спальня, ванная, классная комната, столовая и даже потайная комната.

Ему вдруг вспомнилось, что у его гувернантки мисс Рэймонд была собственная спальня; там она скрывалась, когда четверо энергичных мальчишек — Гораций, Аларик, он сам и Парт Стерлинг — выводили ее из терпения. А воспитанникам вручала сачки для бабочек и отправляла на охоту по окрестным лугам и садам. Оглядываясь назад, Норт понимал, что старушка отлично знала свое дело.

Снова выйдя в коридор, он свернул направо, прошел мимо классной комнаты и столовой. Следующая дверь вела в комнату мисс Рэймонд.

Не припомнить, чтобы его когда-то сюда приглашали. Впрочем, он и не стремился сюда попасть. Своей гувернанткой мальчишки не интересовались — хотя теперь он задумался о том, разрывалась ли она также между семьей и прислугой, чувствовала ли, что ни здесь, ни там ей нет места.

Сердце у него упало. Дверь была приоткрыта. Ни одна леди не оставит дверь своей спальни открытой, если сама она внутри.

В голове зазвенели проклятия. Все-таки сбежала! А ему придется бросаться в погоню. Норт толкнул дверь, соображая про себя, что уход Дианы не мог остаться незамеченным для Призма. Дворецкий знает обо всем, что происходит в замке. Почему же никто ему не сообщил?

Норт вошел, и его сразу окутал теплый уютный запах, который ни с чем не спутаешь, — совсем недавно здесь поджаривали хлеб на огне.

Значит, она здесь!

Сердце сделало такой кульбит, что Норт схватился за дверной косяк. Но тут же сказал себе: это просто от облегчения. Он рад, что Диана не ушла, и ему не придется гнаться за ней среди ночи, только и всего.

Комната была приличных размеров, с небольшим письменным столом у окна. В углу стояла скромная кровать — но Норт запретил себе смотреть в ту сторону, вместо этого он обратил взгляд на камин, перед которым находились два мягких кресла, изрядно потертых; должно быть, они здесь стоят с самого его детства.

Вечер был холодным, камин горел жарко, и огонь все еще давал достаточно света, чтобы разглядеть акварели на каминной полке. Судя по неумелому рисунку и кричащим цветам, это подарки от его сестер. Вся комната полна напоминаний о его братьях и сестрах: от сломанного лука до груды детских перчаток, требующих штопки.

Кресла у камина достаточно велики, чтобы худенькая гувернантка могла, устроившись в одном из них вместе с малышом, читать ему сказку. Судя по стопке детских книг на коврике, такое здесь случалось часто. На табурете лежала неоконченная вышивка, должно быть, работы Джоан или Бетси, и рядом мешочек разноцветных ниток. К одной стене прислонен грубо вырезанный из дерева кораблик — ждет, когда его создатель вернется из Итона.

Сбоку от камина — груда пухлых подушек: здесь можно уютно устроиться и читать, лежа на полу.

Широкая улыбка расплылась по лицу Норта — очень непривычное ощущение, — когда он заметил, что одна стена превращена в выставку разнообразных гравюр. Посвящены они были приключениям его брата Аларика, или лорда Уайльда — под этим именем Аларик прославился среди читающей публики, а также театралов, так как печально известная пьеса «Влюбленный Уайльд», пока ее не запретили, была настоящей сенсацией в Лондоне.

Норт пересек комнату, остро осознавая, что совершает нечто неслыханное. Вторгнуться в спальню к даме? Как можно?!

Ни одному джентльмену такое и в голову не придет. Быть может, война размывает моральные принципы. Еще пару лет назад, случись ему оказаться в покоях какой-нибудь леди без ее позволения, Норт бы немедленно ушел.

На одной гравюре Аларик водружал британский флаг на вершину необыкновенно высокой горы. На другой — сражался с морским змеем. На третьей — развлекал в спальне российскую императрицу.

Норт повернулся к рисункам на каминной полке. Несколько набросков котят, вырезанные и наклеенные человечки… А это что? Напечатанная гравюра того же типа, что украшают стену: грустная девушка сидит на скамье, и какой-то кроха стоит рядом, держась за ее юбку.

Девушка, похоже, Диана. Прямые брови — не ее, но острый подбородок и полные губы очень узнаваемы. Да, несомненно, это мисс Диана Белгрэйв. А позади нее на пороге маячит какой-то аристократ.

Это может быть кто угодно. Любой мужчина в парике и на каблуках. Разумеется, не Норт. У него никогда не бывало такого сурового лица, таких безжалостно сжатых губ… По крайней мере, он на это надеялся.

А еще у него на этой картинке рога. Час от часу не легче.

Одной руки не видно. Норт поднес листок ближе к свету, вгляделся и…

Ах, чтоб тебя!

— Вы здесь распутник и злодей, — послышался сонный голос с другого конца комнаты. — Само собой, руки у вас не добрыми делами заняты!

Норт вздернул голову. Диана уже натянула халат, который он видел на ней прошлой ночью. Лицо оставалось в тени, а вот женское тело со всеми его изгибами Норт увидел ясно — даже слишком. Один раз, заметив ее грудь, забыть это уже невозможно.

— Я думал, вы сбежали из замка, — объяснил он, вернув рисунок на каминную полку. — Простите, что к вам вторгся, но вашего племянника не было в детской, и я забеспокоился о вас… — Тут он осекся и торопливо поправился: — О нем.

— Годфри здесь, — ответила она, кивнув на кровать. — Когда он смущен или чем-то напуган, то забирается ко мне в постель. Он пока не говорит, так что обычно я не знаю, в чем дело.

— А сколько ему лет? — Норт подошел к кровати и пригляделся. Для того, кто беспокоится (якобы) о мальчике, естественно проявить к нему интерес — хотя, откровенно сказать, его интерес к Годфри не выходил за рамки обычного любопытства к другому мужчине, занявшему твое место в постели.

— Уже скоро четыре, — ответила Диана; в ее голосе явственно слышалось беспокойство.

Норта поразила сила собственного желания ее утешить; однако он не знал, что сказать.

— А когда они обычно… ну, начинают разговаривать?

— «Они» — это дети? — Теперь в ее голосе чистой золотой нитью звучал смех. — Арти заговорила еще до года, но, кажется, мальчикам обычно требуется больше времени. Возможно, она, как и Годфри, — необычный ребенок, только по-своему.

Диана зажгла лампу, подошла с ней к Норту и встала за его плечом. Малыш спал, свернувшись в кровати, словно улитка в раковине. У него были рыжие волосы и длинные ресницы, отбрасывающие на щеки тень, словно от двух крохотных вееров.

— У вас с сестрой были одинаковые волосы? — спросил Норт, чтобы хоть что-то сказать.

— О нет, она была настоящая красавица! У Розы волосы были чудесные, цвета желтой весенней примулы. Но Годфри, к сожалению, унаследовал цвет волос от отца.

Почему «к сожалению»? И почему на предположение, что ее сестра тоже была рыжей, Диана отвечает: «Нет, она была красавицей»?

— А отец Годфри был… — Норт поколебался и заключил неловко: — Он был из числа прислуги?

— Нет. — Наклонившись, она накрыла плечико малыша одеялом, которое немного сползло. — Так сложилось, что это был ее жених. Само собой разумеется, джентльмен, — добавила она строгим тоном.

Вот почему человеку чести никогда не стоит забывать о приличиях, даже — может быть, особенно — с собственной невестой.

— И он умер до свадьбы? — с нескрываемым ужасом в голосе заключил Норт.

— Именно.

— Чертовски не повезло!

С ее губ сорвалось что-то вроде сдавленного смешка.

— Во время нашей помолвки я ни разу не слышала, чтобы вы поминали черта. Мне казалось, у вас и мыслей таких не бывает!

Если после ее бегства у Норта еще оставались какие-то остатки самоуважения, в последние дни они со свистом вылетали в трубу.

Должно быть, Диана об этом догадалась, потому что, помолчав, добавила:

— Вы выглядели идеальным человеком, Норт. Безупречно правильным.

Неужто она, в самом деле, видела в нем живой идеал, неспособный даже чертыхнуться? Как-то это не слишком лестно!

Не дав ей сделать следующую попытку убавить его мужскую гордость до размеров гордости мальчугана, спящего в кровати, Норт перебил:

— И, тем не менее, я здесь. В вашей спальне, без приглашения, посреди ночи. — Собственный сарказм немного его взбодрил. — Можно сказать, в образе того самого шекспировского персонажа, каким меня изобразили… кстати, кто это был? Определенно не Гамлет.

— Понятия не имею, кто это, — призналась Диана. — Матушка считает, что театр развращает умы. Шекспир в ее глазах тоже распутник, так что я Шекспира не читала. Хотя должна сказать, что сюжет «Цимбелина», пожалуй, подтверждает ее мнение.

— Насколько я помню там, в центре сюжета насилие над женщиной, — согласился Норт.

— Но вы-то вряд ли собрались разыграть эту роль?

Норт не сразу понял, что сказала Диана. А когда понял, вздернул голову, встретился с ней взглядом, и его безумная ярость («да что, здесь все считают меня насильником?!») развеялась как дым. В ее глазах плясали смешинки.

Долю секунды Норт думал, что опрометчивые слова вот-вот сорвутся с его языка — но благоразумная сторона его натуры победила, и он криво улыбнулся в ответ.

— Чтобы напасть на прекрасную даму, я должен сперва вылезти из сундука. Это обязательное условие.

— Понимаю, — ответила она. В голосе ее откровенно звенел смех. — У джентльменов строгие правила!

— Для герцога — только сундук, полный бриллиантов, — уточнил Норт, отходя к камину.

Пора возвращаться к себе, думал он. В свою тихую темную спальню, где вместо призраков прячутся по углам воспоминания… Но вместо этого присел, подбросил в камин полено и поворошил угли кочергой, чтобы полено занялось.

— Я бы не вошел, но дверь у вас была открыта…

— Я оставляю ее открытой для Годфри, — объяснила Диана. — Видите ли, он не может рассказать, что чувствует. Поэтому с ним бывает сложно.

Норт открыл рот, уже готовый ляпнуть непростительную глупость, но в последний момент спохватился и сказал нечто иное:

— Кем был жених вашей сестры?

В голове у него уже крутились сцены, в которых он выламывал двери в дом этого повесы и принуждал его семью обеспечить незаконнорожденного внука. О Диане он позаботится сам, но заботу о Годфри, возможно, лучше предоставить его деду и бабке.

В конце концов, это их сын согрешил. Или, быть может, просто потерял голову от любви — и тут-то его и настигла смерть.

Диана отошла к другой стороне камина.

— Хотите хлеба с медом?

— Что? — нахмурился Норт.

— Поджаренного хлеба с медом. Это лакомство я даю Арти, когда вижу, что она устала — как вы сейчас.

Услышав в ее голосе жалость, он бы тут же ушел. Но Диана говорила спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся.

Подойдя к столу в дальнем конце комнаты, она принялась нарезать хлеб. Норт ворошил угли кочергой, стараясь припомнить, видел ли он хоть одну леди за таким занятием. Кажется, нет. Он привык, что ему все подают только слуги.

Через минуту или две Диана вернулась к камину с двумя длинными вилками, какие он помнил по Итону. На зубцы вилок были нанизаны толстые неровные ломти хлеба. Норт почти незаметно улыбнулся: слуги умеют нарезать хлеб как полагается, а Диану этому никто не учил.

Диана протянула ему вилку, повернув ее ручкой вперед.

— Держите, ваша будущая светлость!

Оказывается, у Дианы Белгрэйв самая прекрасная на свете улыбка. Сегодня она не заплетала волосы на ночь — осталась растрепанной, как его сестренка Арти, и густая копна рыжих волос падала ей на плечо.

— Вам показать, как жарят хлеб? — с лукавой ноткой в голосе спросила Диана, потому что он застыл как статуя и только смотрел на нее.

— Не надо, — ответил он и взял у нее обе вилки.

Диана открыла рот, чтобы возразить, но затем пожала плечами, отошла к столу и начала чем-то там греметь. Скоро комнату наполнил запах свежего масла, а с ним и сладкий аромат меда.

Норт ощутил, как к нему возвращается аппетит — быть может, потому, что еда была самая простая. С тех пор как он сошел на берег в Англии, Норт обнаружил, что его желудок стал протестовать и против грибов под соусом бешамель, и против заливного пирога с зайчатиной, и даже против бараньих котлеток с луком-шалотом, которые он раньше так любил.

От голубей а-ля пулет ему становилось плохо. А от говяжьих потрохов в пряностях… И того хуже!

Но от вида обычного крестьянского хлеба, подрумянившегося и хрустящего, у него вдруг потекли слюнки.

— Мы с братьями, — сказал он, обернувшись через плечо, — когда уходили на целый день бродить по окрестностям, брали с собой завернутый в узелок хлеб с ломтями ростбифа.

Он повернул вилки и пододвинул поближе кресло, чтобы не стоять склонившись над огнем.

— Разводить костры нам запрещали, так что хлеб мы поджаривали дома.

Норт пристально смотрел на огонь, однако боковым зрением заметил, что Диана села во второе кресло. А ведь совсем недавно она имела глупость сказать, что женщину, которой платят жалованье, невозможно скомпрометировать! Допустим, скомпрометировать нельзя — но это не значит, что мужчина не может ее… нет, не изнасиловать, боже упаси! А например, соблазнить.

Вопрос, разумеется, чисто теоретический. Он не намерен делать ни того ни другого.

— Должно быть, вам было очень весело, — заметила Диана, подобрав под себя ноги. Пальчики на ее ногах были нежные и розовые. — У меня хлеб вечно подгорает, а у вас так равномерно поджаривается. Ваши братья, так же как вы, — прирожденные повара?

— У Горация все выходило идеально, поджаривание хлеба в том числе. Ровный коричневый цвет и хрустящая корочка со всех сторон. Однако, Диана, вы не ответили на вопрос. Кем был жених вашей сестры?

— Не люблю о нем вспоминать.

Норт поднял глаза, желая удостовериться, что не ослышался: гувернантка, служащая в замке, только что отказалась ответить на его вопрос. Хотя с другой стороны: это его бывшая нареченная задумчиво помешивает мед в кувшине и игнорирует его.

Норт перевернул хлеб, немного подумал и попробовал другую тактику.

— Может быть, назовете хотя бы имя? Его качества обсуждать не обязательно.

— Зачем это вам?

Кувшин меда со стуком опустился на пол перед камином, заняв место рядом с тарелкой с куском масла и выщербленным ножом.

— Его семья обязана поддержать Годфри, — пояснил Норт, смазывая маслом идеально поджаренный ломоть хлеба. — Я им это ясно дам понять. Вашей матушке, кстати, тоже.

— У жениха Розы был только отец, и он погиб вместе с сыном. С чего вдруг кто-то другой будет принимать такую ответственность на себя?

— Кто-то же должен был унаследовать их земли? А вместе с имуществом наследуется и ответственность. Роза — не какая-то случайная женщина, она была леди и его невеста. Не понимаю, почему она не пошла к его родным, если ваша матушка выгнала ее из дома.

— Матушка не лишала ее помощи. После смерти жениха Роза впала в меланхолию, и матушка поняла, что планы везти нас в Лондон на время светского сезона лучше отложить. А потом Роза поняла, что ждет ребенка.

— Должно быть, это стало большим потрясением.

— Роза была счастлива. Матушка — нет, но в итоге с этим смирилась; когда Годфри появился на свет, она была рядом. Потом мы с ней переехали в Лондон на время сезона, но Роза, конечно, с нами жить не смогла — ведь тогда люди узнали бы о Годфри. Однако матушка сняла для них дом в Линкольнс-Инн-Филдс, и мы виделись так часто, как только могли.

Норт вытащил из кувшина ложечку и щедро намазал на хлеб меда.

— А мед из поместья?

— Да, — улыбнулась Диана с явным облегчением оттого, что он сменил тему. — Пахнет бальзамином и душистым алиссумом. Леди Ноув в прошлом году провела эксперимент: посадила возле ульев лаванду.

Норт протянул Диане хлеб с медом, стараясь не обращать внимания на то, какое глубокое внутреннее удовольствие испытывает оттого, что кормит ее.

Он чувствовал, что улыбается все шире — и это напомнило ему, сколь опасен этот импровизированный визит. Тени в комнате сгустились, словно окутали их ватным одеялом, и даже кровать, на которой мирно спал племянник Дианы, словно отступила в тень, прочь от круга теплого золотистого света.

Казалось, они вдвоем плывут на лодочке посреди бескрайнего моря. Двое — и больше никого.

Диана откусила кусочек; мед заблестел у нее на губах, и Норт поспешно отвел взгляд. Если поцеловать ее сейчас, на вкус она будет как масло и мед… Его собственный хлеб начал подгорать; Норт поспешно убрал его от огня и шлепнул на него кусок масла, который тут же растаял и потек по запястью.

Не раздумывая, Норт поднял руку и совсем по-мальчишески слизнул масло.

— Что с вами стряслось? — послышался рядом голос, полный любопытства.

Черт возьми, она опять улыбается!

— Никогда прежде я не видела, чтобы вы облизывали себе руки! Это влияние войны? Или оттого, что мы с вами больше не помолвлены? Или потому, что я уже не леди? — В тоне ее не было ни капли осуждения — только искреннее любопытство.

Черт бы побрал эти крепкие стены и глубокую ночную тишину! В спящем замке они и, правда словно на лодке посреди океана.

Норт с детства знал, что вся Англия живо интересуется Уайльдами. Общественное любопытство усилилось, когда он сделался наследником отца, и еще более возросло, когда Аларик прославился как путешественник и автор путевых записок.

Печатные станки без устали выплевывали гравюры, отражающие самые дикие представления широкой публики о жизни Уайльдов. На неприкосновенность частной жизни Норту давно уже рассчитывать не приходилось.

— С вами мне спокойно, — признался он. И поскорее откусил кусочек от хлеба, чтобы не ляпнуть еще какую-нибудь глупость.

— Думаю, это потому, что у нас с вами есть своя история, — задумчиво сказала она. — И вы мне доверяете. Уже знаете, что я не стану за вами бегать с горящими глазами, в коих читается всепоглощающая страсть к герцогскому титулу.

Норт молча, прикончил свой хлеб с маслом и медом. Слишком хорошо, черт побери, он понимал, что мечтает увидеть в ее глазах всепоглощающую страсть — любого сорта.

— Возьмите и этот тоже, — предложила Диана, протянув ему свой кусочек хлеба, пару раз надкушенный. — Я не голодна.

Несколько секунд — и этот теплый хлеб тоже оказался у него в желудке.

— Знает семья Годфри о его существовании или не знает, они обязаны его обеспечить, — сказал Норт, достав носовой платок и вытирая руки. Он откинулся на спинку кресла, вдруг почувствовав неимоверную усталость. — Он все-таки их родная кровь. И это их родственник воспользовался доверием дамы, которую должен был бы беречь как зеницу ока.

— Нам обязательно это обсуждать?

— Обязательно.

Норт чуть приоткрыл глаза. Ровно настолько, чтобы увидеть, как играют в ее рыжих волосах золотые блики и как она уютно свернулась в кресле.

Молчание длилось так долго, что он уже готов был снова закрыть глаза — но не для сна. В последние дни Норт почти не спал и уж точно не собирался засыпать в комнате женщины. Впрочем, и делиться своими мыслями ни с одной женщиной он не собирался — пока впервые не увидел Диану.

Сейчас лицо ее было непроницаемо, совсем как в те дни, когда пряталось за слоем румян и белил. Не раздумывая, он нахмурился.

— Что такое? — удивленно спросила она.

— Выражение лица у вас сейчас точь-в-точь как у идеальной герцогини в представлении вашей матушки, — объяснил он, намеренно добавив в голос нотку цинизма.

Диана дернула плечом.

— Наверное, стоит рассказать вам о Розе и ее женихе. Не так-то легко, знаете ли, быть внучкой бакалейщика, — добавила она, по своему обыкновению подходя к теме издалека.

Голос у Дианы был как бархат; ровно ничего «бакалейного» в нем не слышалось. Произношение чистейшее и такое уверенное, словно на великолепном «королевском» английском говорили поколения ее предков-аристократов.

— Дед любил пословицы, — продолжала Диана. Видимо, это имело какое-то отношение к Розе и ее жениху, хоть Норт пока не мог даже предположить, какое. — Часто повторял, например: «Один доброволец стоит двух невольников». Слышали такое?

Конечно, слышал. Хотя у него в полку «невольников» — мальчишек, выловленных где-нибудь на улице и силком записанных в армию — не было.

— Может, и правда обсудим это завтра? — пробормотал Норт. Одному Богу ведомо, когда от пословиц и невольников Диана доберется до своей сестры, а его все сильнее охватывала непреодолимая сонливость.

— Давайте сейчас, чтобы больше к этому не возвращаться, — твердо ответила Диана, и он открыл глаза. — Эта поговорка верна не только для моряков, но и для невест. Меня, так сказать, затащили на эту службу шантажом — а вот Роза пошла добровольно.

В ее голосе звучало напряжение, и это разорвало сонный туман в голове Норта.

— Я вас не понимаю. Она влюбилась?

— Не сразу. Видите ли, изначально предполагалось, что за этого мужчину выйду замуж я. Но я этого совсем не хотела. И Роза вызвалась меня заменить. Матушка пришла в ярость: ведь Роза была настоящей красавицей, при своем дебюте в Лондоне могла бы рассчитывать на самых завидных женихов — и матушка прекрасно понимала ее ценность на брачном рынке.

О том, что ее матушка оценивала своих дочерей, словно барышник лошадиные стати, Диана говорила как о чем-то само собой разумеющемся. Норт, поглощенный этим, едва заметил, что себя она, как видно, красавицей не считает. Но нет, не может же Диана вправду не понимать, как она хороша!

— Из завидных холостяков в том сезоне самым завидным был я, — бесстрастно заметил он. — Но меня она бы не получила — ведь к этому времени меня уже получили вы.

В тихой ночи, пахнущей маслом и медом, рассыпался звонкий смех.

— Вы так говорите, потому что никогда не видели Розу. Она была не только прелестна — еще и с безупречными манерами! — В голосе Дианы звучала нежность и любовь.

Норт, черт его дери, не сомневался, что в одной бальной зале с Дианой Розу бы и не заметил.

— Матушка, разумеется, не соглашалась, но Роза взяла дело в свои руки. И когда мой предполагаемый жених вместе со своим отцом нанес к нам второй визит, Роза ему улыбнулась.

Щурясь от света, Норт взглянул на нее. В Диане сочеталось все, о чем он мечтал еще мальчишкой: она очень женственная и у нее прекрасная фигура. Ее волосы сияют, словно огненная река, а ее губы… да о таких губах слагают стихи — и далеко не все из них можно процитировать в приличном обществе. В сущности, их вообще цитировать не стоит, потому что любой мужчина, читая такое стихотворение, сразу поймет… но тут Норт оборвал свои размышления.

— Мне так ее не хватает! — сказала Диана.

— А мне не хватает брата, хотя вы бы, возможно, его возненавидели, — признался он. — Вы, похоже, меня считаете напыщенным; так вот, у Горация это свойство проявлялось в пятьдесят раз сильнее.

— Вы потеряли брата, а я сестру, — сказала Диана с легким удивлением, словно это только сейчас пришло ей в голову. Подначку она словно и не заметила.

Неужели он и вправду был таким напыщенным… что уж там, будем говорить прямо — ослом?

Усталость снова овладела им, и глаза сами собой закрылись.

— Так это была помолвка по любви?

— Роза начала заигрывать с ним намеренно, чтобы спасти меня от нежеланного брака, — бесстрастно ответила Диана. — Демонстрировала все признаки пылкой влюбленности. Что же до него — он не мог поверить своему счастью.

На взгляд Норта, каких-то важных звеньев в этой истории недоставало, но он слишком устал, чтобы добиваться объяснений.

— Как его звали?

— Арчибальд Юинг.

Имя просочилось в его сознание и несколько мгновений там дрейфовало. Затем Норт выпрямился в кресле.

— Арчи Юинг, будущий лэрд Феннис?

— Да. А вы хорошо его знали?

— Нас, аристократов, не так уж много, — ответил Норт. В памяти всплыл его школьный друг, задиристый мальчишка с резким шотландским выговором и шрамом на плече. — Как он погиб?

— Из-за пьяного кучера, — ответила Диана. Она встала и обошла кресло Норта, остановившись у него за спиной. — Его вины в этом не было. И у него не осталось ни братьев, ни сестер.

— В этом замке слишком много призраков, — проговорил Норт, чувствуя, что голос звучит как у пьяного. Глаза снова закрылись; открыть их уже не получалось. — Гораций, Роза, теперь и Арчи… и все остальные.

— Остальные? — Мягкий голос, струящийся в темноте и тишине. Кажется, это не вопрос.

Но в ответ послышался его собственный голос:

— Джон Госс, Уильям Пич, Говер…

— Кто они?

Теплое покрывало легло ему на грудь. Он погружался во тьму, но тьма была не страшной — от нее пахло английским медом. Пахло домом.

— Мои люди, — ответил он. — Они уже мертвы…

Проснулся Норт поутру вместе с пением первых птиц. Камин давно догорел. Норт встал, и покрывало соскользнуло на пол. Он потянулся, взъерошил волосы, остро сознавая непривычное ощущение: ему хорошо.

Солнце уже взошло — значит, он проспал не меньше пяти часов. Дольше, чем удавалось все последние месяцы.

Постель Дианы пустовала. Разумеется: не могла же она лечь спать в одной комнате со спящим мужчиной. Она гувернантка, так что должна соблюдать приличия. Выходит, он выжил ее из собственной спальни.

Норт потер подбородок: ему стало неловко. Вломился без стука в покои дамы, завел разговор невесть о чем, а в довершение всего заснул!

Откуда-то из коридора донесся звонкий смех маленькой девочки. Где Арти, там и Диана. Диана со своими женственными формами, чувственными губами, нежными… Тут он стиснул зубы и заставил себя думать о другом.

Когда Норту удалось незамеченным прокрасться по коридору, облегчение его было таким же огромным, как и осознание того, что он получил неожиданный подарок судьбы — пять часов освежающего сна.