Замок Линдоу. 15 мая 1780 года

Диана Белгрэйв почти не вспоминала о днях, когда она, избалованная наследница, взяла Лондон штурмом и похитила сердце будущего герцога. А если все же и вспоминала, то начинала качать головой, сама себе удивляясь.

Молодая и наивная, она была готова на все, чтобы угодить амбициозной матери, хотя теперь, оглядываясь назад, понимала, что это была невыполнимая задача. Быть может, это один из признаков взросления: начинаешь понимать, что всем угодить невозможно.

Так или иначе, своего жениха Норта (или, более официально, лорда Роланда) она бы не сделала счастливым. Об этом Диана напоминала себе всякий раз, когда ее охватывало чувство вины. В сущности, он сделал предложение вовсе не ей — не Диане Белгрэйв. Он предложил руку и сердце тихой, покорной юной леди. Маске, которую навязала ей мать.

И что с того, что в его глазах она замечала отблеск желания? Норт хотел не ее, а куклу, созданную ее матерью. Молчаливую куклу в драгоценностях и громоздких париках.

Тогда у нее сложилось ощущение, будто его чувства к собственной невесте Норта совсем не устраивали. Они его раздражали, словно желание каким-то образом уменьшало его власть. Как будто это означало, что часть его жизни теперь принадлежит Диане — а будущий герцог Линдоу привык быть в своем мире абсолютным монархом.

И как же, должно быть, он разозлился, когда понял, что женщина, избранная им в спутницы жизни, — совсем не та, кем казалась!..

Вздохнув, Диана заставила себя вернуться к настоящему. Было время, когда она готовилась стать хозяйкой замка Линдоу, но теперь она здесь всего лишь прислуга. Но что гораздо важнее: несчастная юная леди превратилась в счастливую гувернантку. Быть может, не слишком хорошую гувернантку — но, во всяком случае, эта работа была ей по душе!

Большую часть времени.

Наклонившись, Диана подхватила на руки свою почти двухлетнюю подопечную, леди Артемизию Уайльд, и посадила себе на бедро. Затем обернулась к трехлетнему мальчугану, который, сидя на полу, размазывал вокруг себя пюре из репы:

— Годфри, тебе не нужно на горшок?

Годфри Белгрэйв, ее племянник, замотал головой. Вот и хорошо: ведь как раз в этот момент Диана заметила, что горшок не спрятан аккуратно за ширмой, как положено, а валяется опрокинутый перед камином.

Будем надеяться, что он был пустой.

Все вокруг пропахло репой. Диана страстно мечтала о чашечке чая с молоком, и покрепче; но чай остыл, а остатки молока капали со стола прямо в пюре.

Нужно прибраться, пока все это безобразие не увидела экономка! Миссис Маускин не переставала поражаться тому, какой хаос вносят повсюду дети, хотя, кажется, ее гневные вопли давно уже превратились в привычку.

По крайней мере, Диана старалась убедить себя в этом.

Детей Диана обожала, но не представляла, как добиться от двух энергичных малышей благовоспитанности и аккуратности.

— Ди-Ди! — проворковала Арти и, запустив пухлую ручку Диане в волосы, потянула за одну прядь, отчего весь тугой пучок волос перекосился и съехал на одну сторону.

Проснулась Арти задолго до рассвета и умаялась, разбрасывая еду по комнате, так что теперь ей хотелось вздремнуть. Она засунула прядь волос себе в рот и сонно склонила головку Диане на плечо.

Диана сделала глубокий вдох, всем телом и душой ощущая навалившуюся усталость. Не только от того, что позади долгий трудный день: ее силы истощало предчувствие неприятной встречи.

«Норт вернулся».

Эти два слова эхом отдавались у нее в ушах. Бывший жених вернулся с войны в колониях.

Она знала, что он едет домой. После того, как герцог объявил, что его сын выходит в отставку, она полночи проревела от облегчения — ведь это означало, что она не станет виновницей его гибели. Насколько было известно Диане, решение купить офицерский патент Норт принял после разорванной помолвки. Если бы его убили на войне…

Но он выжил.

Так что страх за него сменился чувством вины — за все, что натворила Диана с его жизнью, и о чем он по большей части пока даже не знает.

За последние несколько минут два лакея, под разными предлогами заглянув в детскую, предупредили Диану о приезде Норта — точнее, лорда Роланда, так ей теперь придется его называть. Все в доме знали, что герцог строго-настрого запретил упоминать Диану в письмах к сыну: не хотел, чтобы во время войны Норт отвлекался на домашние дела.

Короче говоря, о том, что в замке Линдоу теперь живет предполагаемый внебрачный сын Норта, знают все, кроме него самого.

Быть может, никто даже не сказал ему, что она здесь. Ведь герцог и герцогиня, родители Арти, в Лондоне, а леди Ноув, сестра-двойняшка герцога, в детскую почти не заглядывает…

Хотя нет.

Даже если остальные молчат, Будл, камердинер Норта, наверняка посвятил его во все последние новости. На хозяина Будл смотрит как на продолжение себя, и любое пятно на его репутации (а незаконный сын — еще какое пятно!) воспринимает как личное оскорбление.

Должно быть, Будл сейчас вне себя от радости. Когда Норт уехал на войну, камердинер перешел к его отцу-герцогу, однако с глубоким разочарованием обнаружил, что тот совершенно не интересуется собственной внешностью. Но теперь вернулся его наследник — человек, чьи камзолы и парики стали притчей во языках среди столичных щеголей, и ничто не помешает Будлу вновь занять первое место среди лакеев… во всяком случае, после того, как разрешится деликатный вопрос с бастардом лорда Роланда.

Во время помолвки Норт держался респектабельно до мозга костей. Ни смеха, ни шуток Диана от него не слышала. Впрочем, как не видела и взрывов гнева. Все свои чувства он держал в узде. Быть может, он считает, что смех — слишком низменное занятие для будущего герцога. А может, у него просто нет чувства юмора.

Однако любой мужчина, даже самый бесстрастный по натуре, придет в ярость, узнав, что под его крышей — точнее, еще хуже, под крышей его отца — поселили ребенка, который без всяких на то оснований считается его родственником!

Диана расправила плечи и приказала себе успокоиться. Она уже не та робкая девочка, какой была раньше. Теперь она — сильная, независимая женщина, зарабатывающая себе на жизнь честным трудом.

Ей нужно многое сказать Норту, и, как бы он ни был разъярен — а он имеет полное право на ярость, — от этого разговора ему не уйти. Не пропадать же зря бессонным ночам, когда она ворочалась на кровати, размышляя о том, что натворила! Даже если Норт сегодня же выкинет ее за дверь, сперва она все объяснит и принесет ему свои извинения.

«Соберись с духом и сделай то, что должна сделать!» — так сказал бы ее дедушка.

Тем временем Годфри подобрался к ней и схватил липкой ручонкой за подол.

На «очаровательное дитя» Годфри не тянул: он мог похвастаться лишь узловатыми коленками, угловатым личиком и волосами цвета ржавчины. Но не все ли равно, как он выглядит? Это ее малыш! Диана до сих пор не понимала, как одного взгляда на скулящего заморыша хватило ей, чтобы понять: она пойдет на все, принесет любые жертвы, чтобы уберечь его от бед.

— Пора купаться! — объявила Диана детям. На полпути по коридору она остановилась, чтобы подхватить Арти и усадить ее на своем бедре поудобнее. — Солнышко, не надо слюнявить мне шею! Годфри, ты не можешь идти побыстрее?

Диана тут же едва не застонала вслух, осознав свою ошибку. Годфри как раз в том возрасте, когда, что ни говори ребенку, он будет делать все наоборот! Разумеется, услышав предложение «идти быстрее», он встал на четвереньки и резво пополз обратно в столовую.

— Годфри! — позвала Диана, стараясь сохранять спокойный тон. По опыту она знала: если кричать, он станет только более непослушным.

— Я пойду! — сообщила Артемизия, выплюнув волосы Дианы и выворачиваясь из ее рук. — Я приведу Гоффи!

Так она называла Годфри. А сам он никак не называл свою маленькую подружку, ибо — хоть ему и исполнилось уже три года — пока не говорил ни слова.

Спуская Арти на пол, Диана услышала, как скрипят под чьими-то шагами деревянные ступени лестницы, ведущей в детское крыло. Ее охватил ужас.

О нет!

Но тут же Диана напомнила себе: ее бывший жених предпочитает высокие каблуки, вышитые узорчатые чулки и расшитые золотом шелковые камзолы. И такие парики, в которых их владельцу приходится передвигаться мелкими осторожными шажками, словно на голове у него сосуд с водой. Воплощение хорошего вкуса, респектабельности… и скуки.

Норт — творение Будла, как и сама она, когда-то была творением своей матери.

Некто показался из-за угла; сердце Дианы тяжело упало, но тут же успокоилось. Это не Норт! А всего лишь замковый дворецкий Призм.

К собственной досаде, Диана поняла, что прижалась к стене, словно преступница в ожидании ареста. Она поспешно отошла от стены и торопливо присела в реверансе.

— Добрый день, Призм… — и, кашлянув, поправила себя: — Мистер Призм.

Первые несколько недель в детской Диана постоянно совершала такие ошибки, неизбежные для служанки, которую растили госпожой. Но уже больше года она подобных промахов не допускала.

Мистер Призм был высок ростом и имел величественный вид. На взгляд Дианы, выглядел он как джентльмен, хотя сам ни за что бы с этим не согласился. Титулы и кровь составляли для Призма все; и что с того, что манеры у него были лучше, чем у большинства лордов? То, что дама, прежде посещавшая замок как почетная гостья, вернулась сюда как прислуга, глубоко оскорбляло его чувство приличия.

— Мисс Белгрэйв! — Кланяться Призм не стал, но в его позе и в выражении лица и голосе явно ощущался незримый поклон.

— Чем могу служить? — поинтересовалась Диана.

Прежде, избалованная юная наследница, она всегда чувствовала неловкость при общении со слугами — разумеется, помнившими, что ее дед сколотил свое состояние на торговле бакалеей. Но теперь, став служанкой, она обнаружила, что большинство из них — на удивление добрые и приятные люди. Вот и Призм был таким и регулярно закрывал глаза на ее промахи в детской.

Например, сейчас, когда из столовой донесся звон. Судя по звукам, там сбрасывали ложки со стола.

Призм и глазом не моргнул. Буйный нрав Годфри был известен всем в замке — и многие любили сравнивать его шалости с детскими проказами Норта.

Диана при этом вечно чувствовала себя виноватой: ведь, кроме шалостей в детстве, у этих двоих не было ничего общего. Она тяготилась выдумкой, приведшей ее сюда, и, пожалуй, с радостью покинула бы замок, не будь так тяжело расставаться с Арти.

Диана видела и первый зубик Арти, и ее первые шаги. Три ночи не спала, заботилась о ней, когда Арти заболела крупом. Поэтому, когда герцогиня вернулась из Лондона, она увидела, что ее дочурка уже сидит в постели и просит сладостей.

Новый грохот из столовой возвестил о том, что теперь ложки швыряют в железный каминный экран. Призм отреагировал — точнее, не отреагировал — с невозмутимостью истинного дворецкого.

— Хотел сообщить вам, мисс Белгрэйв, что лорд Роланд прибыл в замок и сейчас переодевается с помощью своего лакея. Остается лишь надеяться, что Будл позволит леди Ноув самой сообщить лорду Роланду важные семейные новости.

Судя по тому, как поморщился Призм при этих словах, в молчаливость Будла он верил не больше самой Дианы.

И все же ее охватило облегчение. Норт переодевается — значит, есть время выпить чашечку чая и проговорить в уме все, что она хочет ему сказать. На облачение хозяина в роскошный наряд, подобающий будущему герцогу, Будлу понадобится не меньше трех часов.

Будл не мог дождаться, когда же снова сможет поразить всех вокруг своим камердинерским искусством — так что, без сомнения, не даст хозяину выйти из спальни, пока Норт не начнет блистать как…

Попросту сказать, как призовой поросенок на выставке.

В Лондоне или у себя в замке, ее бывший жених всегда одевается безупречно. А в некоторых случаях — в этом Диана почти не сомневалась — еще и использует губную помаду. Не бывает у мужчин от природы таких сочных розовых губ!

— Большое вам спасибо за предупреждение, мистер Призм, — поблагодарила Диана, сложив руки на поясе, как делала ее собственная гувернантка.

— Поскольку лорд Роланд не знал, что вы с мистером Годфри проживаете в замке, его это, без сомнения, удивит, — добавил Призм, мастер преуменьшать. — Но хочу заверить вас, что его милость безупречный джентльмен и, несомненно, примет эти новости с подобающим хладнокровием.

В этом Диана не сомневалась! В прежние времена ей порой казалось, что она выходит замуж за журнальную иллюстрацию, изображающую английского аристократа — если вообразить, что картинка из журнала способна кланяться и в совершенстве подражать придворным манерам. Норт — джентльмен до мозга костей: при всей экстравагантности костюмов и париков, чувств у него, кажется, нет вовсе…

На лестнице послышались быстрые шаги. Оба повернули головы; и сердце у Дианы вдруг часто, болезненно заколотилось о ребра.

Никаких трех часов на подготовку.

Никакой чашечки чая.

Призм не относился к тем дворецким, которые были рады становиться свидетелями неприятных сцен.

— Пойду, поговорю с Мейбл, спрошу, почему ее не было на утренней церковной службе, — сообщил он и проследовал в столовую.

Там ему предстояло узнать, что горничная пренебрегает и более насущными своими обязанностями; но Диана об этом сообщать не стала. Дворецкий заглянул в столовую, и вместе с его полным ужаса возгласом: «Мисс Белгрэйв!!!» — в коридор вошел Норт.

Диана не ответила Призму. И не позволила себе отступить, для надежности прислонившись к стене. Просто стояла и во все глаза смотрела на своего бывшего жениха.

Норт изменился. Лицо осунулось, стало жестче, в углах глаз появились усталые морщинки, из-за которых он выглядел старше своих двадцати девяти лет.

Странно, но, кажется, он не злился. Впрочем, на лице с высокими скулами и решительным подбородком вообще трудно было прочесть какие-то эмоции: оно всегда выражало благородную сдержанность, словно Норт позировал для портрета.

Портрета герцога, разумеется.

Норт направился к ней. Тяжелые шаги походных сапог по паркету заставили Диану обратить внимание на его костюм. Будл не успел превратить своего хозяина в будущего герцога; Норт был по-прежнему в дорожной одежде — в забрызганном грязью сюртуке.

Норт остановился прямо перед ней. Сердитым он по-прежнему не выглядел — даже, кажется, слегка улыбался.

— В последний раз, когда мы с вами здесь встречались, — заметил он, — вы сказали, что хотите зайти в дамскую комнату. Долго же вы оттуда не выходили!

— Знаю, мне не следовало покидать замок, не объяснившись с вами лично или, по крайней мере, не оставив письмо… — Эту речь Диана готовила почти два года, но, заговорив, все равно обнаружила, что запинается и теряет слова. — Мне так жаль, Норт! Страшно жаль. Я поступила ужасно, и…

Тут ей пришлось прерваться; из столовой показался Призм с такой физиономией, словно съел целый лимон.

— Лорд Роланд! — с поклоном приветствовал он молодого хозяина. Затем повернулся к Диане: — Где Мейбл?

— На маслобойне, — ответила Диана. — Она скоро вернется, мистер Призм.

— Мистер Призм? — сведя брови, повторил Норт.

Будл должен был ему рассказать, что Диана работает здесь как наемная прислуга; не ждал же он, что она будет обращаться к дворецкому как леди? То, что прилично гостье, для служанки — недопустимая наглость.

— Найду ее и распоряжусь, чтобы она возвращалась к своим обязанностям, — сообщил Призм и, не обращая внимания на Норта, исчез так быстро и бесшумно, как умеют только дворецкие.

Диана повернулась к Норту, не зная, перейти ли к вопросу о Годфри или сперва еще раз извиниться за то, что сбежала от него без объяснений и вызвала скандал.

— Кто такая Мейбл? — спросил Норт.

— Горничная в детской. А я гувернантка, — объяснила Диана. — В сущности, скорее няня, но леди Ноув была так добра, что взяла меня на место гувернантки. А Мейбл влюбилась, поэтому ее постоянно нет на месте. — Поколебавшись, она добавила: — Еще раз приношу извинения за то, каким недостойным образом я разорвала нашу помолвку.

Норт не пожал плечами в ответ, но по лицу было ясно: ни извинения, ни объяснения его не интересуют. Для него все это древняя история. Забыть свой промах не в силах лишь она сама.

— Диана, — спросил он, — что вы делаете у меня дома?

В глазах мелькнул отблеск иронии, но лишь на миг. В целом и во взгляде, и в лице читалась только усталость.

А взгляд, каким смотрел он прежде? Взор, обещавший тайные наслаждения?

Исчез без следа.

Разумеется, исчез. Этого она и хотела.

— Могу добавить, — ровным голосом сказал Норт, — у моего лакея создалось впечатление, что я — отец вашего ребенка.

— На это у нас с вами не нашлось бы времени, — выпалила Диана. — Вы были слишком заняты, читая мне нравоучения об обязанностях герцогини!

И тут же, застонав про себя, добавила эту фразу в список сказанных глупостей, о которых тут же пожалела. Иногда этот список почти не рос. Но бывало… о, бывали времена, когда Диана по пятьдесят раз на дню проклинала свой длинный язык!

На лице Норта отразилось искреннее удивление. Еще бы! Он-то полагал, что имеет дело с кротким созданием, скроенным ее матерью специально под вкусы и нужды аристократа.

— Простите, зря я это сказала, — быстро добавила она. — Похоже, не только герцогиней, но и леди я быть разучилась! Слуги говорят, что думают, куда чаще господ. Так или иначе, это вовсе не оправдывает моего поведения.

— Я стремился облегчить для вас вход в круг высшей знати, — пояснил Норт. Он не поднимал бровь, но сумел передать сарказм голосом, не шевеля, ни единым мускулом. — Если вам было со мной скучно или неловко, прошу за это прощения.

— Вообразите, вы едва не женились на женщине, которой со слугами веселее, чем с господами! — неуверенно улыбнувшись, заметила Диана. — Да вы должны на коленях меня благодарить за то, что я от вас сбежала!

— Насколько помню, я не опускался на колени, когда просил вашей руки, — ответил Норт. — Но, думаю, оба мы согласны, что нам лучше оставаться неженатыми — по крайней мере, друг на друге.

Разумеется, он прав. Странно, почему от его слов больно — или, может быть, не от слов, а от равнодушного взгляда?

Что бы Норт к ней ни чувствовал, этого больше нет.

И чему удивляться? Она повела себя отвратительно. И не заслуживает больше не то что… в общем, никаких добрых чувств она не заслуживает.

Тут до нее дошел смысл одной из его предыдущих фраз, и Диана тихо ахнула:

— И вы не сказали Будлу правду?

— Я джентльмен, Диана. Я рассудил, что о ваших намерениях касательно моего так называемого сына лучше всего спросить вас саму.

Наступившее молчание прервал грохот, донесшийся из столовой: на этот раз звенели уже не ложки и вилки, а разбитый фарфор. Опыт подсказал Диане, что Годфри сумел залезть на стол и теперь скидывает с него тарелки.

Она повернулась и бросилась бежать по коридору. На пути летящей тарелки могла оказаться Арти; а кроме того, экономка уже грозилась, что начнет вычитать стоимость разбитой посуды у Дианы из жалованья.

— Диана! — рявкнул Норт у нее за спиной.

Вбежав в комнату, она обнаружила, что Годфри сидит посреди стола, а Арти рядом, и оба отнимают друг у друга тарелку. Диана снова ощутила укол страха при мысли, что их придется разделить. Арти была для Годфри связью с миром, единственным человеком, который вполне его понимал.

— Ди-Ди! — радостно завопила Арти, оставив тарелку и приветственно замахав руками. — А Гоффи опять все бросает!

Годфри швырнул тарелку в стену в тот самый миг, когда за плечом у Дианы появился Норт.

Диана схватила Годфри со стола, поставила на пол и нагнулась над ним. Трудно было не отвлекаться на Норта, но она уже усвоила: ругать Годфри имеет смысл лишь сразу после того, как он что-то натворил. Стоит немного затянуть — и он любые упреки будет воспринимать как поощрение.

— Милый, — заговорила она, глядя ему в глаза, — нельзя бить тарелки! Это очень, очень нехорошо! Из-за этого миссис Маускин сердится и на тебя, и на меня.

Норт подошел к столу.

— Ты, должно быть, Артемизия? — донеслось до Дианы. — А я твой самый старший брат. Мы с тобой уже встречались, но ты тогда лежала в колыбельке.

— Я Арти! — сообщила малышка.

Диана всмотрелась в лицо Годфри. Мальчик не говорил, но она не сомневалась, что думать он умеет — что он, пожалуй, даже умнее своих сверстников.

— Пожалуйста, пообещай, что больше не будешь скидывать тарелки со стола или швырять в стену! — Распекая племянника, приходилось очень точно указывать, чего именно делать нельзя.

Годфри поднял на нее взгляд чистых голубых глаз — сущий ангел! — крепко обнял тетю и запечатлел на ее щеке слюнявый поцелуй.

Тем временем Арти села на край стола и болтала ногами.

— Хочу вниз! — потребовала она, протянув ручки к Норту.

Человек, которого помнила Диана, щеголь-аристократ в лиловых шелках с серебряным шитьем, ни за что не взял бы на руки неумытого ребенка!

— Сразу видно, что ты тоже из Уайльдов, — пробормотал Норт, однако подхватил Арти и спустил на пол без малейших признаков отвращения.

В этот момент в столовую влетела Мейбл.

— Вовсе незачем было рассказывать Призму, где я… — Увидев Норта, горничная запнулась на полуслове. — Ох, простите, милорд! Я не знала, что вы здесь! — Она склонила голову и торопливо присела в реверансе.

— Вы отвечаете за состояние этой комнаты? — поинтересовался Норт.

Проследив за его взглядом, Диана заметила, что из перевернутого горшка на коврик перед камином капает что-то желтое. Неудивительно, что Призм так разволновался!

— Нет-нет, — быстро ответила она, — за манеры детей отвечает не Мейбл, а я. Так что, если хотите кого-то распечь, можете обращаться ко мне.

— Уведите детей, — приказал он Мейбл. Диана и забыла, с какой уверенностью Норт отдает приказы! В своем мире он повелевал всеми и каждым — разве что кроме отца и мачехи.

Еще одна причина радоваться, что их брак не состоялся, напомнила она себе. Диана всегда страшилась момента, когда жених узнает, что она вовсе не такое кроткое создание, каким притворяется.

— Разумеется, милорд, — пробормотала Мейбл и прибавила таким сладким тоном, какого Арти и Годфри прежде от нее слышать не приходилось: — Пойдемте, мои крошки!

Норт проводил их взглядом, а затем снова повернулся к Диане.

— Моя сестра сосет палец, — сообщил он обвиняющим тоном. — Не поздоровалась со мной как полагается. Едва ли она вообще знает, как полагается здороваться. Вы точно ее гувернантка?

Диана проглотила неуместный смешок. Разумеется, единственное, что в силах вызвать у Норта какое-то подобие эмоций, — нарушение этикета!

— Неужели Будл не сообщил вам все подробности моего положения?

— Мой слуга сказал, что вы живете в замке вместе с моим сыном и что вас можно найти в детской. Мне не пришло в голову, что женщина, которую я собирался сделать герцогиней, теперь трудится здесь за жалованье, — ответил он, а затем добавил сухо: — Я был слишком занят размышлениями о том, каким чудом сделался отцом.

Сердце у Дианы заколотилось до боли в груди. Но хвататься за сердце не стоило — слишком уж откровенный жест.

— В честном труде нет ничего постыдного, — выдавила она. — Уж лучше так, чем тратить жизнь, фланируя по чужим гостиным!

Едва выпалив это, она сообразила, что служба в армии Его Величества — это уж, во всяком случае, не «фланирование по гостиным». Но Норт, как видно, счел ниже своего достоинства замечать подобные шпильки.

— Так вы, в самом деле, здешняя гувернантка? А где мои остальные братья и сестры? — поинтересовался Норт с таким видом, словно его братья и сестры в любой момент могли выпрыгнуть из какого-нибудь темного угла.

— Виола, Бетси и Джоан в Лондоне с ее светлостью — ведь светский сезон сейчас в разгаре. И прежде чем вы что-то скажете, позвольте заметить: я добросовестно выполняю все обязанности гувернантки, когда девочки приезжают на каникулы домой.

— А как насчет мальчиков? Уж не претендуете ли вы на способность преподавать им латынь?

О нет, на такие подвиги Диана определенно не претендовала! Мать ее твердо верила, что знатные господа предпочитают невежественных жен, так что в образовании дочерей избегала любых знаний, по ее мнению, не подобающих леди. Мужчине, говаривала миссис Белгрэйв, куда приятнее самому учить и наставлять наивную женушку во всем, что она должна знать. И, честно говоря, Норт со своими лекциями о жизни в высшем обществе только подтвердил ее правоту.

— Спартакус и Эрик сейчас в Итоне, — сдержавшись, спокойно ответила она, — латынь и все остальное они изучают там.

— Диана, позвольте спросить еще раз: что вы здесь делаете? Вы меня бросили — что ж, ваше право. Но, будь-то из-за моей склонности к нравоучениям или нет, мы с вами определенно не занимались тем, от чего появляются дети!

Диана тяжело сглотнула. Второе необдуманное решение тоже обернулось против нее.

— Вскоре после того, как вы уехали на войну, меня навестила леди Ноув.

Он нахмурился еще сильнее.

— В письмах она об этом не упоминала.

— Она нашла меня в отчаянном положении, — продолжала Диана, сжав руки так, что побелели костяшки пальцев. — Мать вышвырнула нас на улицу, и у меня заканчивались деньги. Леди Ноув предположила, что ребенок у меня от вас, и я, к стыду своему, не стала ее разубеждать. Теперь очень в этом раскаиваюсь.

Она вгляделась в его лицо. Признаков гнева по-прежнему не было; пожалуй, не было и готовности простить. Впрочем, молить о прощении Диана не собиралась. То, что это бесполезно, она усвоила еще в детстве от матери.

— Я не живу у вашей семьи на содержании, — продолжала она с ноткой гордости в голосе. Диана и вправду гордилась тем, что честно зарабатывает себе на хлеб — пожалуй, единственное, чем она могла гордиться. — В замке требовалась няня, и я заняла это место. Ваша тетушка предложила нанять меня как гувернантку.

— Почему?

— Гувернантки относятся к высшей прислуге, — объяснила Диана. — Леди Ноув решила, что так всем прочим будет легче со мной свыкнуться; ведь гувернантками нередко становятся дамы из общества. Кроме того, это очень щедро с ее стороны, поскольку гувернанткам обыкновенно больше платят.

Наступило недолгое молчание. Затем Норт сказал:

— Должно быть, многие заключили, что я сделал своей невесте ребенка, а потом бросил ее без гроша!

— Боюсь, так и есть, но ни мне, ни леди Ноув это тогда не пришло в голову, — сокрушалась Диана. Руки у нее заметно дрожали; пришлось сцепить пальцы. — Много раз с тех пор я сожалела об этом необдуманном решении. Я могла бы уйти и найти себе другое место, но Арти… — Ее голос дрогнул. — Я полюбила вашу сестру. И не хотела ее покидать.

Только теперь, по прошествии времени, она понимала всю неразумность и эгоизм своего поступка!

— Клянусь, у меня не было никакого дурного умысла, — закончила она с тяжелым вздохом.

— Это понятно.

Когда они были помолвлены, Диана его недооценивала. Норт в самом деле джентльмен до мозга костей — человек, живущий по строгому нравственному кодексу; и это означает, среди прочего, что он старается не поступать неразумно. Любое свое решение он сперва взвешивает на весах совести и долга. А она, не раздумывая, бросилась в омут — и навредила не только себе, но и многим другим.

— Мне так жаль! — повторила она.

— Да, вы уже говорили.

— Я чувствую себя осужденной узницей, которой остается лишь выражать раскаяние.

— А кем являюсь я в этой картине, судьей или палачом? И что ждет вас — вам отрубят голову, как одной из жен Генриха VIII, или отправят на виселицу, словно простую воровку?

— Норт, я поступила с вами ужасно. Недопустимо. И вы имеете полное право стать моим палачом.