— Внимание, внимание, говорит Германия. Сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом! — слышался звонкий мальчишеский голос.

Между бараками носились мальчишки в возрасте от восьми до двенадцати лет с самодельными игрушечными деревянными автоматами, играя в наших и фашистов. Любимая игра послевоенного поколения, и, думаю, останется таковой еще надолго. Поколения приходят и уходят, а войны остаются.

Процесс игры они разбавляли культурными отступлениями, как правило, стихотворного плана, иногда ругательными.

Наконец один пацан прижал к стене троих противников, целясь в них из деревянного автомата, заорал что есть мочи:

— Попались! Руки вверх! Вы пленные!

— Ух, морда фашистская, — пробурчал один из пацанов.

И «морда фашистская» изрек:

— Здрассьте, дети, я ваш папа. Я работаю в гестапо. Я с детей снимаю шкуру и сдаю в макулатуру.

Я как раз проходил мимо. И такая злость на меня нахлынула. Это что за стишки такие у подрастающего поколения? Ну да, дворовый фольклор — вроде и смешно, и терпко, и смело. Но вот только я видел это в реальности — и гестапо, и как с детей и взрослых сдирали шкуры, как из человеческой кожи делали портсигары. Я все это видел. И это во мне незаживающая рана, которая может открыться в любой миг — от неловкого воспоминания, от неосторожного слова.

Без особых сомнений я шагнул к мальчишке и крепко взял за ухо:

— Ах ты, шкет! Ты чего тут горланишь?

— А что? — Мальчишка попытался вырваться, но это как бороться с кузнечным прессом, и он пошел в моральное наступление: — А чего руки распускаете?! А еще взрослый!

— Твои родители тоже в гестапо работают? Сейчас пойдем к ним и спросим… Думай, о чем тут частушки распеваешь.

— Но мы же играем…

Ухо я отпустил, но взял мальчишку за шиворот шерстяного пальто с немного короткими рукавами — явно вырос из него.

— Еще услышу такое — пеняй на себя. А сейчас покажешь улицу Каляева.

— Пойдем, — недовольно буркнул шкет, потирая ухо. — Чуть не оторвал, верзила…

Окраинная Москва — то ли город, то ли деревня, то ли специальное поселение на Колыме. Редкие каменные строения, деревянные бараки в ряд, небольшие участки с бревенчатыми домиками частного сектора, голубятни, водяные колонки и удобства во дворе.

Наш путь лежал к этим частным домишкам. Меня там не ждали и на встречу со мной не рассчитывали. А вот я ожидал этой встречи с большим нетерпением.

Мальчишка сильно помог — без него я заплутал бы тут.

— Какой дом? — деловито спросил он.

— Дальше сам найду. Ступай. И со словами про фашистов поосторожнее. Такими вещами не шутят. Слишком много наших людей погибло, чтобы не давать им с детей шкуры сдирать.

Парень потупился, всхлипнул:

— Понимаю я. Больше не буду…

И усвистел, только пятки сверкали. Может, и правда понял. А, ладно, не до того мне, чтобы детей сейчас воспитывать. У меня встреча с агентом Ивером.

Коротенько навел справки. Ивер с прошлого года на пенсии, но все еще часто бывает в своем родном железнодорожном депо — ни работа не отпускает его, ни он работу. Живет один, вся родня — кто погиб, кто разъехался. Выпивает в меру. В быту замкнут и никого к себе не подпускает. По вторникам обычно дома, в одиночестве. Что-то связано у него с этим днем недели — но это не важно. Главное, я надеялся застать его. И установить контакт.

Дом был небольшой, обычный, на три окошка, аккуратный. Дрова во дворе сложены. Подмосковье деревенское, уже ставшее Москвой, но еще не до конца сменившее облик. Со следующего года начнут сносить и бараки, и домишки. Здесь пройдет проспект — прямой, как наша дорога в светлое будущее, в которое мне так хотелось верить.

— У вас сдается жилье для интеллигентной семьи с тремя детьми? — спросил я, разглядывая уже пожилого, морщинистого, невысокого, сухонького человека. На его плечи был накинут железнодорожный китель, на ногах — валенки, видимо, проблемы с ногами, если дома в них ходит. Взглядом меня обдал равнодушно-рассеянным, но ощущалось, что это напускное. В самой глубине будто вспыхнул огонь.

— Мы не сдаем жилье детям, — чеканно произнес он.

— Тем лучше… Пройду?

— Ну куда ж без этого, — усмехнулся он.

Пароль, отзыв — идентификация произведена. Но для укрепления эффекта я продемонстрировал удостоверение, которое агент Ивер оглядел быстро, но цепко и внимательно.

— Понадобился, значит, я Родине, — удовлетворенно произнес он.

— Понадобился, — кивнул я, глядя на стол, где стояла хрустальная рюмка и початая бутылка водки. — Есть что справлять?

— Есть кого помянуть, — вздохнул он. — Вторник был, когда наше депо накрыли немецкие бомбы. Жена, лучшие друзья — все погибли. Один я остался… Это такие счета, которые никогда не закрываются. Так что, товарищ майор, рановато вы меня от дел отодвинули. Готов работать.

— Учту. Но пока хотелось бы поговорить о делах давно минувших дней.

— Как давно они минули?

— Двадцать четыре года.

— Действительно давно, — нахмурился железнодорожник. — Значит, они вернулись.

— Кто? — заинтересовался я.

— «Пастухи»… — Он кивнул на бутылку. — Тут без водки не разобраться. Налью?

— Лучше чаю.

Чай у него был хороший, с ароматными добавками. Он отхлебывал как-то автоматически, мысли его витали в далеком прошлом.

— Мне не поверили. Мои же кураторы, знавшие меня как облупленного, посчитали за психа. Ну да, какие-то там оккультные силы, тайные заговоры. Все ведь в мире просто — есть буржуи, которые желают нам смерти. И есть мы, которые желаем смерти им. Такая черно-белая картина мира. — Речь у моего собеседника была правильная, богатая, четкая, как у интеллигента далеко не в первом поколении, хотя и внешность рабоче-крестьянская.

— В такое трудно поверить.

— И не поверили. В общем, перевели в осведомители с секретных сотрудников. Тогда как раз сокращение в ОГПУ было. Но как-то так с вашим братом и работал всю жизнь. Безопасность железной дороги обеспечивал. Воевал… И не было дня, когда не вспоминал бы Полесского. Очень многие его слова пророческими казались.

Я подправлял направление его речи, задавая наводящие вопросы, и не мог прийти к выводу — или он врет и придуривается, или сошел с ума. Или говорит чистую правду. И от последнего варианта становилось совсем не по себе.

— Достаточно близко я с Самуилом Сафоновичем сошелся. Понимал, что он просто присматривает меня в качестве объекта вербовки. Нужен ему был такой, как я — очень шустрый, взрывной и вместе с тем способный держать язык за зубами. И верный. Так получалось, что я и по работе в обкоме всегда при нем был. Став своим, много чего выслушал от него долгими вечерами. И о его масонском прошлом. И о разных тайных ложах и орденах. И о том, что все они ничего не стоят. Иллюминаты, масоны — все это отвлечение внимания и кадровый резерв для «пастухов».

— «Пастухов»! Кто они?

— Те, кто терзает человечество не первое тысячелетие. Самуил Сафонович считал их древнеегипетским жреческим орденом культа Осириса. Они верят в вечную жизнь, в человеческие жертвоприношения в виде войн и революций. И в божественную силу Пояса Ориона.

— Пояс Ориона?

— Это такое созвездие. Не слышали?

— Слышал.

— Однажды Полесский открыто сказал: «Они считают, что я их с потрохами. Но у меня своя судьба. И я их сброшу в пучину…»

— Значит, у него были какие-то тайные хозяева — «пастухи». Всемогущие, с его слов. И все же он решил пойти им наперекор. Всемогущим. Почему?

— О, Полесского надо знать. Он из тех, кого в отчетах ОГПУ именовали демоническими личностями. Ну что вы кривитесь? Была такая категория. Даже в приказе по кадрам фигурировало — при выявлении подобных свойств психики к органам на километр не подпускать. Такие люди одержимы идеями, притом обычно самыми темными, настолько погружены в свои интриги и дела, что для них неважными становятся и своя жизнь, и жизнь посторонних людей. Вот и Полесский — он готов был погибнуть, лишь бы вышло в соответствии с его представлениями. Ничего слаще для него не было, чем разворошить какой-нибудь улей. Он был сумасшедшим. Но уникальным сумасшедшим…

— И он решил издать книгу про новых декабристов и сделать ход против своих бывших хозяев? — В моей голове что-то со скрипом начинало складываться.

— Решил, — внимательно посмотрев на меня, наконец согласился железнодорожник. — Но что именно он задумал, представляла ли его книга хоть что-то серьезное — не знаю.

— Что в той книге было? Откровения о «пастухах»? Их философия, структура?

— Ой, да бросьте. О таком множество книжек и статей писали еще до революции. И всегда это объявляли чушью и сказками, а авторов — опасными сумасшедшими. На это никто никогда не обращал внимания, хоть там философия иллюминатов, хоть великие масонские ложи. Приелось и наскучило.

— Тогда что там?

— Что-то простое и конкретное. Что могло разрушить планы.

— Актуальное через четверть века?

— «Пастухи» планируют на столетия. И они пришли к нему тем вечером.

— Вы видели их? «Пастухов» этих.

— Ну, честно говоря, не знаю — сами «пастухи» или их наемники. Но к Полесскому прибыли трое. На длинной черной машине. С такими мандатами, что местное партийное начальство забегало и залебезило. Но Самуил Сафонович их в момент раскусил. Сразу сказал: они за мной…

Картина представала передо мной все более фантастическая.

— То есть это ваши «пастухи» уничтожили Полесского и тираж его книги?

— А Полесский, скорее всего, уничтожил их. В полном составе. Взрыв вам не кажется странным? А Полесский, между прочим, еще в университете, когда якшался с эсерами, делал прекрасные бомбы.

— Вот даже как, — удивился я. — Но зачем Полесскому было взрывать все? Не было иных вариантов?

— Не знаю. Может, устал. Решил уйти красиво. Он находился в таком взвинченном психологическом состоянии, что не то что не боялся погибнуть, но был рад этому. Он признавал, что партию проиграл, но последний ход за ним. Красивый ход.

— Значит, трое с мандатами…

— Был еще один, его я вычислил позже. Скорее всего, он непосредственно ликвидировал тех, кто имел отношение к книге. И он же спалил типографию с тиражом.

— Тоже погиб?

— Куда там. Жив до сих пор.

— С чего вы взяли?

— Видел я его. Месяц назад. На Казанском вокзале.

— А почему решили, что он? Не спутали? — Я все не мог понять, он бредит или говорит правду. Как-то все совершенно дико звучало. И это «на Казанском вокзале». Но ведь так не бывает!

— Его не спутаешь ни с кем. Он как раз очки снял, к чему-то приглядывался в зале. Да, да, обычно он ходит в темных очках. Почему? Чтобы не светить особую примету. Глаза у него разного цвета. Синий и черный… Постарел, полинял малость, но глаза…

Меня как ошпарило. Все сложилось в единую картину. Разные глаза… Букинист, который приходил за книгой к журналисту! Выходит, и остальной рассказ старого агента вовсе не ересь.

Удивительно! Что мне скажет начальство, когда я ему доложу? Покрутит пальцем у виска, предложит сходить к психиатру? Или поверит, как я поверил Иверу?

Впрочем, это неважно. Пока я не разберусь со всем, докладывать подобные детали я не собирался. И рапорт об этой встрече не ляжет на стол полковнику. Не время еще…