Какой был первый кинофильм в мире? Правильно, «Прибытие поезда» братьев Люмьер. Сюжетом он не блистал — там просто прибывал поезд на перрон, в дыму и пару. И от реалистичности происходящего на экране люди падали в обморок и бежали в панике из зала.

Вот и сейчас мне вспомнилось это бессмертное творение. В пару и со свистом на платформу прибывал скорый поезд из Кисловодска, который тащил натужный работяга-паровоз.

Добрынин посмотрел на часы и укоризненно произнес:

— На полчаса задержался!

— Расслабились железнодорожники, — хмыкнул я.

Поезд застыл, и началась привычная перронная суета. Толпятся встречающие и носильщики. С лязгом открываются двери вагонов и падают железные лестницы. Спускаются первыми проводницы — ладные, в форменных полувоенных шинелях с погонами.

— Вон она, красавица! Третий вагон. Купированный, все дела! — радостно отметил Добрынин.

У вагона стояла ладная молоденькая проводница и дежурно улыбалась на пассажирские «спасибо» и «до свиданья». Симпатичная, курносая, хотя и не красавица, и очень строгая. Мария Афонина, дама сердца студента-журналиста Калюжного.

Отлично, мы за нее уцепились. Теперь никуда не денется.

Она нырнула в служебные помещения Павелецкого вокзала. Полчаса пропадала там, сдавая смену и получая ценные указания. Вышла оттуда в сопровождении подружек — те тоже были в железнодорожной форме. Распрощалась с ними на вокзальной площади.

Сегодня светло, солнце сияло, а вот морозец подмораживал. Маша подставляла лицо солнечным лучам. Улыбалась довольно. И никак не походила на скорбящую девицу, недавно потерявшую возлюбленного.

Да, не слишком отзывчивыми женщинами себя окружал Лев Калюжный. Мамаше на его гибель плевать. Девушка тоже не шибко скорбит. Впрочем, заслужил. Сам был таким же.

Когда Маша приближалась к трамвайной остановке, к ней подошел Добрынин и доброжелательно улыбнулся.

— Мария Афонина?

Та посмотрела на него с опаской и вместе с тем с видимым интересом — все же атлет-осназовец был статен и сильно походил на одного известного артиста, игравшего героев-любовников.

— Да, это я.

— Майор Добрынин, МГБ. Вам придется пройти со мной.

— Почему? — Маша встряхнулась, отгоняя морок, и в голосе не испуг даже зазвучал, а злое недоумение. — Я ничего не делала.

— Ну, думаю, вы уже догадались. Мы хотим поговорить с вами о Льве Калюжном.

Маша сразу как-то съежилась и сбивчиво произнесла:

— Но я сейчас не могу. Я только после рейса. У меня дела!

— К чему это все? Вы же советский человек. И главное ваше дело — содействие нашему советскому государству. Или что-то не так говорю?

— Так, — злость в ее голосе стала сильнее. — Покажите еще раз удостоверение.

Внимательно осмотрев его, девушка кивнула:

— Хорошо. Уговорили.

— Попрошу в лимузин, — Добрынин галантно указал на машину, за рулем которой терпеливо ждал я.

Дальше, уже в моем кабинете, все пошло по обычному сценарию. Сперва у Маши была настороженность: «С чего взяли, что с Калюжным я знакома настолько близко? Ну так, видела его пару раз». Но эта стадия виляния хвостом продлилась недолго.

Потом пошли бурные женские эмоции: «Да, общались. Да, близко. Полюбила парня я. Голову морочил. Понимала, что трудно с ним будет. У него такая стервозная и высокомерная мать, прямо Салтычиха, ей бы крестьян на конюшне пороть. А Лева… Сколько раз хотела уйти от него. И не могла… Тянуло. Любовь зла».

В общем, высокие чувства, сопли, страсти — это было нам совсем не интересно. Но перебивать ее не стоило — в потоке слов пробивалась факты и фактики.

Да и за ней наблюдать было любопытно. Вроде и убедительно страдает, но как-то на публику — глаза остаются холодными и оценивающими. Тоже актриса.

Отвечала на вопросы бойко и стойко. У Льва был какой-то кружок? Ну был, ну и что! Чем они там занимались — ей совершенно все равно. Он пытался донести до нее какие-то свои взгляды, на что-то агитировать и, видя скуку в ее глазах, злился, иногда даже оскорблял, называл равнодушной дурой, которой на все плевать, но оставлял в покое. Отношения у них были не слишком гладкие, а то и шероховатые. Пару раз они расставались навсегда.

— Это его мать подзуживала… Она все мечтала нас рассорить. А он ко мне возвращался.

— И вы прощали?

— Конечно. Куда бы он от меня делся, — хищно оскалилась Маша.

— Ну да, — участливо произнес Добрынин. — Перспективен. Квартира. Зарплата. Будущее положение. Кто же такое упустит.

— Да, — вызывающе бросила Афонина. — Я имею право на кусочек, пусть небольшой, благополучия! И я готова за него биться. Хоть до крови… Мою деревню сожгли фашисты. Младшего брата угнали в Германию. Старших взял Сталинград. Других забрал послевоенный голод. Спасибо тетке, светлая ей память, привезла в Москву, пристроила на «железку». И я зубами буду грызть, чтобы такого больше не было в моей жизни. Чтобы было все в достатке. — Она сжала крепкий кулачок, показывая, как готова зажать в него и окружающих, и саму судьбу.

Потом вздрогнула, опасливо покосилась на нас, расплывающихся в понимающих улыбках. Поняла, что наговорила лишнего — и где! В МГБ! Аж губу прикусила, кляня себя за дурость.

А мне подумалось, что какой бы ни был психопат и манипулятор журналист, но эта девочка рано или поздно из него веревки стала бы вить. И никуда бы он не делся. Вот есть люди, которым это дано. И Маша, на мой искушенный взгляд, относилась именно к таким. И мамашу его бы со временем на место поставила. И заставила бы мужа карьеру делать в советской печати, если бы тот не наделал глупостей со своими «Истинными коммунистами» и не сошел бы с ума на этой почве.

— А почему вы его мать спекулянткой книгами называли? — как бы невзначай полюбопытствовал я.

Откуда мы знаем, кого и как она называла, понятное дело, не уточнил — пусть думает, что хочет.

— Да потому что у Левы дед всю жизнь книги собирал! А дочка его библиотеку во время войны и в первые послевоенные годы нещадно спустила! — вскипела Маша.

— Так голодно было, — заметил Добрынин.

— Да ей не столько хлеб, сколько драгоценности и шмотки нужны. Салтычиха!

— И что, совсем дедовских книг у Левы не осталось?

— Что-то осталось. Он же библиофил. Как редкую книгу заметит — бешеным становился. От деда передалось. А с той книгой так совсем разум потерял.

— Что за книга?

— Да какой-то Полесский. Что-то там про какой-то союз.

— Читали?

— Да что вы. Там какая-то ерунда. Лева говорил, что про советских декабристов. Даже в руки не брала. А он с ней носился. А потом этот появился, книголюб. Тоже в ту книгу вцепился.

Ага, значит, она видела того типа, о котором упоминала Надежда Калюжная.

— Что он из себя представлял? — спросил я.

— Он… Ну внешне такой буржуй, холеный, повадки такие барские, хоть их и скрывает. Интересный мужчина… Но…

— Что «но»?

— Он страшный. Ну, знаете, он будто сам никто, человек без свойств и характера, и может нацепить любую маску. А надо — так и бритвой полоснет, и в реку сбросит. Очки темные. А за ними — глаза разноцветные. И взгляд такой… Я такой взгляд только у фашистов помню. Когда они нашу деревню жгли.

— Где сейчас книга?

— Да я откуда знаю! Левчик ее то прятал, то перепрятывал. Он… Он такой дурак… — Она всхлипнула.

Ничего вразумительного больше мы от нее не добились.

— Вспомните что-то или возникнут новые обстоятельства — звоните в любое время. — Я протянул заранее подготовленную бумажку с номерами телефонов — моим и Добрынина.

— Обязательно… Обязательно… — Маша закивала радостно — похоже, не рассчитывала так быстро и легко отделаться от нас.

— Провожу вас, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Без меня не выпустят.

— Ну да. Впускаете, но не выпускаете, — на миг вскипела в ней ее хваленая стервозность.

— Кого как, — многозначительно произнес я, окидывая ее оценивающим взором, и она зябко поежилась, в очередной раз проклиная себя за длинный язык, над которым порой не властна.

Вывел я ее через главный вход. Спустился по гранитным ступеням. Ледяной ветер ударил, пробираясь под пиджак, — вот черт, надо было пальто накинуть, а то простыну, когда дел невпроворот.

Но распрощаться я с ней был просто обязан. На ступеньках, пожимая руку — чтобы видно было тем, кто наблюдал за мной и ждал условного знака.

Как это называется? Передача объекта под наблюдение.

Когда вернулся в кабинет, Добрынин задумчиво произнес:

— Мне одному кажется, что она что-то недоговаривает?

— Недоговаривает, — согласился я.

— Тогда чего мы ее отпустили?

— Всегда успеем в камеру посадить. Пусть ее наружка несколько дней поводит.

— Ты что, успел наружку выписать?

— Успел. Пробил с трудом — она вся по делу врачей пашет. Но пробил. Сейчас и передал им.

— Ну ты даешь, — с долей обиды произнес Добрынин. — И не предупредил ведь.

— Вот теперь ты все знаешь.

— Да уж далеко не все…