Москва никогда не молчит. Она рычит моторами на Садовом, шипит шинами по мокрому асфальту Тверской и шепчет миллионами голосов в подземных переходах. Но для меня этот город звучит иначе. Для меня Москва — это тиканье. Бесконечное, сводящее с ума, ритмичное тиканье миллионов невидимых часовых механизмов.

Я стояла у панорамного окна на шестьдесят втором этаже башни «Федерация», в клубе «Высота», и смотрела вниз, на распластанное тело столицы. Оно сияло золотом и неоном, но я видела лишь красный цвет.

Красное марево. Оно висело над толпой, клубилось над пробками, пульсировало в ритме сердец. Цифры. Горящие, безжалостные, святящиеся над головой каждого человека, который попадал в поле моего зрения.

54 года, 11 месяцев, 3 дня. Это у охранника на входе. Скучная, долгая жизнь, вероятно, полная пива по пятницам и поездок на дачу.

00 лет, 00 месяцев, 04 часа. Это у девушки в ВИП-ложе, которая смеялась слишком громко и опрокидывала в себя очередной коктейль с чем-то явно запрещенным. Она не знала, что её сердце остановится еще до рассвета. А я знала. И я ничего не сделаю.

Я давно перестала пытаться кого-то спасать. Вмешательство в судьбу — это как попытка голыми руками остановить курьерский поезд. Ты только сломаешь кости, а поезд все равно прибудет по расписанию, может быть, лишь на секунду позже. Смерть не любит, когда у нее воруют.

Я сделала глоток ледяной воды, чувствуя, как запотевшее стекло бокала холодит пальцы. Меня звали Арина, но для этого мира я была просто тенью в углу, наблюдателем с проклятием вместо дара.

— Ты снова это делаешь, — голос Киры вырвал меня из транса.

Она плюхнулась на диван рядом, втиснувшись в узкое пространство между мной и расшитым золотом бархатом. Кира была единственным человеком, который знал. И единственным, чьи цифры я старалась игнорировать изо всех сил, боясь увидеть там что-то короткое. Сейчас над её рыжей макушкой горели успокаивающие сорок лет.

— Что делаю? — спросила я, не отрывая взгляда от танцпола.

— Смотришь на них как патологоанатом на свежий труп. Рина, мы пришли сюда расслабиться. У меня была адская смена. Три ножевых, один передоз и... в общем, мне нужно выпить, а тебе нужно перестать считать чужие секунды.

— Трудно не считать, когда они светят ярче прожекторов, — буркнула я, но всё же повернулась к подруге.

Клуб «Высота» оправдывал свое название. Это было место для небожителей, для тех, кто считал, что ухватил бога за бороду. Здесь пахло дорогим парфюмом, деньгами и тем особым видом цинизма, который вырабатывается только при наличии банковского счета с девятью нулями. Свет стробоскопов выхватывал из полумрака лица: искаженные экстазом, скукой или жаждой наживы.

Но цифры... Цифры были честнее.

Вон тот солидный мужчина в костюме от Brioni, что-то втирающий юной модели — 2 года. Рак, скорее всего. Или пуля конкурента.

А официант, ловко лавирующий с подносом — 62 года. Он переживет всех в этом зале.

— Слышала новости? — Кира перекрикивала басы, наклонившись к моему уху. — Говорят, сегодня здесь будет Калашников.

Я напряглась. Фамилия была на слуху. Демьян Калашников. Владелец заводов, газет, пароходов, и, кажется, половины строительного бизнеса Москвы. Человек, чье имя произносили либо с придыханием, либо с ненавистью. Про него ходили легенды: что он не спит, что он продал душу, что он выжил там, где выжить невозможно.

— И что? — равнодушно спросила я, хотя внутри шевельнулось неприятное предчувствие. — Очередной мешок с деньгами, который думает, что бессмертен.

— Не скажи, — Кира покачала головой, отпивая мартини. — Ходят слухи, что он болен. Или проклят. Никто его не видел полгода. Говорят, после того покушения он стал... странным.

— Странным?

— Ну, знаешь, как призрак.

Я хмыкнула. Призраков я не видела. Я видела только математику смерти.

Музыка сменилась. Тяжелый, вязкий бит ударил по ушам, заставив пол вибрировать. Толпа на танцполе взвыла от восторга. В этот момент двери ВИП-зоны, находящейся на возвышении, распахнулись.

Охрана вошла первой. Крупные парни, профессионалы. Их взгляды сканировали пространство, отсекая потенциальные угрозы. Над их головами цифры были разными — от десяти до тридцати лет. Расходный материал, готовый умереть, но пока еще живой.

А потом вошел он.

Сначала я почувствовала холод. Не тот, что от кондиционера, а внутренний, могильный холод, который пробирает до костей, когда стоишь у открытого гроба. Воздух вокруг него словно сгустился, стал серым, выцвел.

Демьян Калашников был высок. Черный костюм сидел на нем как вторая кожа, подчеркивая ширину плеч и хищную грацию движений. У него было жесткое, красивое лицо — высокие скулы, волевой подбородок, темные волосы, зачесанные назад. Но глаза... Даже с моего места, через полумрак клуба, я почувствовала этот взгляд. Пустой. Черный. Взгляд бездны, которая смотрит на тебя в ответ.

Люди расступались перед ним, словно волны перед Моисеем. Кто-то из уважения, кто-то из страха.

Я перевела взгляд чуть выше его глаз, привычно ища красное свечение. И замерла. Бокал выскользнул из моих пальцев, ударился о край стола, но я едва это заметила, даже когда ледяная вода залила мне колени.

Над головой Демьяна Калашникова горели нули.

00 лет: 00 месяцев: 00 дней

00: 00: 00

Цифры не менялись. Они не тикали. Они застыли, как приговор, приведенный в исполнение.

— Этого не может быть, — прошептала я, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Человек с такими показателями должен лежать в морге. Он должен быть холодным телом, над которым уже отплакали родственники. Но Калашников шел. Он двигался уверенно, жестко, по-хозяйски оглядывая свои владения.

— Рина, ты чего? — Кира схватила меня за руку, заметив мою бледность. — Ты как будто привидение увидела.

— Хуже, — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд. — Кира, он мертв.

— Кто? Калашников? Да ты что, вон он, живее всех живых, идет к бару.

— Нет. Ты не понимаешь. Его время вышло. Совсем.

Мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Я видела людей с секундами на таймере — они обычно находились в агонии или за мгновение до катастрофы. Я видела людей с минутами. Но я никогда, никогда не видела ходячих нулей. Это нарушало законы моей реальности. Это было богохульством против самой природы.

Калашников остановился у барной стойки. Вокруг него образовалась зона отчуждения. Даже алчные модели не решались подойти, чувствуя исходящую от него ауру опасности. Он не заказал напиток. Он просто стоял, облокотившись на стойку, и сканировал зал, будто искал что-то. Или кого-то.

Вдруг его голова резко повернулась. Точно в мою сторону.

Нас разделяло метров тридцать, толпа танцующих тел и вспышки лазеров. Но наши взгляды встретились. Меня словно ударило током. В его глазах не было ничего человеческого — только голод. Дикий, первобытный голод зверя, почуявшего кровь.

— Мне нужно уйти, — я вскочила, опрокидывая стул. Паника накатила удушающей волной.

— Рина! Куда? Мы только пришли! — крикнула Кира, но я уже не слушала.

Мне нужно было на воздух. Подальше от этого "невозможного". Подальше от ходячего мертвеца, само существование которого вызывало у меня тошноту и мигрень.

Я стала пробиваться к выходу. Путь лежал мимо барной стойки. Я рассчитывала проскочить за спинами танцующих, раствориться в тенях. Я знала этот клуб, знала короткий путь к служебному выходу через кухню.

Толпа была плотной. Липкие тела, запах пота и дорогого алкоголя.

12 лет.

40 лет.

5 минут. (Бедняга, у него сердечный приступ случится прямо здесь, в туалете).

Я маневрировала между цифрами, стараясь не касаться людей. Каждый контакт отзывался слабым эхом их судьбы, а мне сейчас нужно было сохранить рассудок.

Я почти прошла мимо ВИП-зоны. Почти добралась до коридора, ведущего к спасительной двери с надписью «Exit».

Но судьба — это не прямая линия. Это петля.

Кто-то из пьяных гостей резко отшатнулся, толкнув меня в плечо. Я потеряла равновесие, оступилась на высоких каблуках и полетела прямо на кого-то, кто стоял неподвижной скалой в этом бушующем море.

Мои ладони уперлись в жесткую ткань пиджака. Я подняла глаза и увидела подбородок. Выше — сжатые губы. Еще выше — черные бездны глаз.

И над всем этим — кроваво-красные нули.

Демьян Калашников.

Время остановилось. В прямом смысле. Музыка исчезла, превратившись в далекий гул. Я чувствовала под пальцами твердость его мышц, жар его тела — странный, лихорадочный жар, не похожий на здоровое тепло живого человека.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Сначала с раздражением. Его рука, тяжелая, как гидравлический пресс, легла мне на плечо, чтобы оттолкнуть, отшвырнуть, как назойливую помеху.

— Смотри, куда прешь, — его голос был низким, скрежещущим, как камни, перемалываемые в бетономешалке.

Его пальцы сжались на моем плече.

И в этот момент мир взорвался.

Это не было похоже на боль от удара. Это было похоже на то, как если бы из меня выдернули позвоночник. Вспышка ослепительно-белой агонии пронзила все мое существо, начиная от места его прикосновения и распространяясь по венам, как горящая кислота. Я задохнулась, открыла рот в беззвучном крике, но легкие отказали.

Меня словно выпивали. Грубо, жадно, одним глотком.

Я попыталась вырваться, но тело меня не слушалось. Ноги подкосились, и я бы упала, если бы он не держал меня.

А потом я увидела это.

Цифры над его головой.

Статичные, мертвые нули дрогнули. Красный цвет на мгновение стал ярче, насыщеннее, налился кровью. Последняя цифра дернулась, размылась и сменилась.

00: 00: 10

Десять секунд.

Он получил десять секунд жизни. Моей жизни.

Калашников замер. Его зрачки расширились, затопив радужку чернилами. Он тоже это почувствовал. Не боль, нет. Для него это был вдох после года удушья. Я видела, как разгладилась складка меж его бровей, как на бледных щеках проступил едва заметный румянец, как его грудь поднялась в глубоком, полноценном вдохе.

Он смотрел на меня уже не как на помеху. Он смотрел на меня как утопающий смотрит на баллон с кислородом. С неверием. С потрясением. С собственническим безумием.

Его хватка на моем плече изменилась. Из отталкивающей она стала стальной, удерживающей.

— Ты... — выдохнул он. Слова давались ему легче, голос обрел силу. — Кто ты?

00: 00: 08

Таймер начал обратный отсчет. Секунды таяли. С каждой уходящей секундой я чувствовала, как его хватка становится чуть слабее, а его лицо снова сереет.

— Отпусти... — прохрипела я, чувствуя вкус меди во рту. У меня кружилась голова, как будто я только что сдала литр крови.

— Нет, — отрезал он.

Он снова дернул меня к себе, сокращая дистанцию до минимума. Его вторая рука легла мне на талию, прижимая к своему каменному телу.

Новая вспышка боли. Сильнее предыдущей. Мои колени подогнулись, и я повисла на нем тряпичной куклой. Темнота плясала перед глазами.

00: 00: 15

Цифры снова скакнули вверх. Он пил меня. Он буквально высасывал мое время, конвертируя мои годы в свои секунды.

— Лев! — рявкнул Калашников, не отпуская меня ни на миллиметр.

Из толпы мгновенно материализовался огромный, стриженый под ноль мужчина. Начальник охраны. Я увидела его цифры сквозь пелену слез — 30 лет. Стабильно. Надежно.

— Здесь, Демьян Александрович.

— Машину. К служебному. Быстро.

— Что с девушкой? — Лев бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

— Она идет с нами.

— Я никуда... не пойду... — попыталась возразить я, но голос был слабым, жалким писком.

Демьян наклонился к моему уху. От него пахло озоном и холодной сталью.

— Ты пойдешь, — прошептал он, и в этом шепоте была угроза, от которой кровь стыла в жилах. — Потому что если ты сейчас уйдешь, я сдохну прямо здесь. А я не планирую умирать сегодня.

Он подхватил меня под локоть, почти отрывая от пола, и потащил сквозь толпу. Люди возмущенно оборачивались, но, увидев, кто идет, мгновенно отшатывались.

— Демьян Александрович, проход расчищен, — Лев шел впереди, расталкивая зевак плечами, как ледокол.

Мы двигались быстро. Слишком быстро. Мои ноги заплетались. Я чувствовала каждый удар его сердца, потому что теперь оно билось за счет моего. Это была чудовищная, противоестественная связь. Я ощущала, как из меня уходят силы — не просто физическая усталость, а само желание жить, сама искра бытия.

Мы вылетели в коридор служебных помещений. Шум музыки остался позади, сменившись гулом вентиляции. Белые стены, яркий люминесцентный свет. Здесь не было никого, кроме нас.

Калашников прижал меня к стене. Его рука все еще сжимала мое запястье, замыкая цепь.

— Что ты такое? — спросил он, вглядываясь в мое лицо. Его глаза лихорадочно блестели. Таймер над его головой показывал 00:00:07 и продолжал тикать. — Почему мне становится легче?

Я молчала, хватая ртом воздух. Я не могла ему объяснить. Как объяснить монстру, что он паразитирует на твоей душе?

— Отвечай! — он тряхнул меня.

— Вы... вы должны быть мертвы, — прошептала я. — У вас ноль.

Его лицо дернулось.

— Я знаю, что у меня ноль, — процедил он сквозь зубы. — Я живу с этим нулем уже полгода. Каждую секунду я чувствую, как останавливается сердце, и заставляю его биться силой воли. Но когда я касаюсь тебя... — он посмотрел на свою руку, сжимающую мою. — Боль уходит. Тишина уходит.

Он перевел взгляд на таймер (которого он не видел, но чувствовал).

— Ты — батарейка, — произнес он с пугающим озарением.

В этот момент дверь в конце коридора распахнулась. Лев.

— Машина подана. "Майбах" у пандуса. Охрана периметра усилена.

Демьян кивнул, не сводя с меня глаз.

— Прекрасно. Грузи её.

— Нет! — я собрала последние крупицы сил и попыталась ударить его свободной рукой. Но это было так же эффективно, как бить бетонную стену.

Он перехватил мою руку, не прилагая усилий.

— Не брыкайся, — холодно бросил он. — У меня сейчас очень мало терпения и еще меньше времени. В буквальном смысле.

Он потащил меня к выходу. Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда мы вышли на задний двор башни. Ветер трепал мое легкое платье, но мне не было холодно — меня била крупная дрожь от ужаса.

Черный бронированный автомобиль стоял с открытой дверью, как пасть зверя.

— Пожалуйста... — взмолилась я, когда он подтолкнул меня к салону. — У меня подруга там... меня будут искать...

— Пусть ищут, — равнодушно бросил Калашников.

Он практически зашвырнул меня на заднее сиденье и тут же забрался следом, захлопнув тяжелую дверь. Щелчок замков прозвучал как выстрел.

В салоне пахло кожей и его пугающим присутствием. Машина плавно тронулась, набирая скорость.

Я вжалась в угол, подтянув колени к груди. Мое сердце колотилось так сильно, что казалось, сейчас сломает ребра. Я посмотрела на Демьяна.

Он откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. Его рука лежала на подлокотнике, всего в сантиметре от моей ноги. Он не касался меня сейчас, но в замкнутом пространстве машины эффект сохранялся, хоть и слабее.

Над его головой светились цифры: 00: 00: 03.

Три секунды.

Он открыл глаза. Повернул голову ко мне. В полумраке салона красное свечение нулей отражалось в его зрачках, делая его похожим на демона.

— Не отодвигайся, — приказал он. И в его голосе прозвучала не просьба, а констатация факта. — Если ты отойдешь слишком далеко, я умру. А если я начну умирать... — он медленно протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

Меня снова пронзила боль, но на этот раз к ней примешивалось странное, извращенное чувство — я почувствовала его облегчение. Как будто мы стали сообщающимися сосудами.

Цифры дрогнули и замерли на 00: 00: 05.

—...я заберу тебя с собой, — закончил он.

Москва за тонированным стеклом превратилась в размытые полосы света. Мы неслись по Третьему кольцу, удаляясь от моей нормальной жизни, от Киры, от моего права на выбор.

Я посмотрела на свои руки. Они казались бледнее обычного. Я не видела своих собственных цифр — это было единственное ограничение моего дара. Я не знала, сколько мне отмерено. Но сейчас, глядя на пульсирующий красный ноль над головой Калашникова, я физически ощущала, как невидимый песок моей жизни пересыпается в его разбитые часы.

Мы ехали в ад. И самое страшное было то, что я была единственным топливом, на котором этот ад держался.

— Куда мы едем? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Демьян не смотрел на меня. Он смотрел на город, который он, очевидно, считал своей собственностью.

— Домой, — ответил он. — В «Федерацию». Пентхаус. Там лучшие стекла. Пуленепробиваемые.

— Зачем?

Он усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— Чтобы никто не украл мое лекарство.

Его пальцы крепче сжали мою ладонь.

00: 00: 04.

Тик-так, Арина. Тик-так.

Нулевой отсчет начался.