Андрей Иванович постучался в дом к Лавуазье тремя днями позднее.
Уличные мальчишки донесли о скандалах в благородном семействе.
Мария активно взялась пилить и мужа, и отца, и требовать отъезда.
Куда?
А вот! На Аляску! Там как раз снег лежит… кто сказал — нет⁈ Кто посмел сказать женщине — НЕТ⁈
Она такого слова не знает!
Если для спасения отца и супруга, ей нужно утащить двоих баранов из Парижа на веревке, вот не сомневайтесь — утащит! Характер там был вполне-вполне.
Лавуазье никого не принимал.
Андрей Иванович, который благодаря сестре, лишился изрядной доли манер, зато приобрел напористость тарана, отстранил дворецкого — и прошел в дом аккурат во время очередной супружеской ссоры.
Даже вазу успел поймать, и с поклоном вручил ее Марии.
— Мадам, если хотите — второй раз я уклоняться не стану. Умереть от столь прелестных ручек — завидная доля.
Мария застеснялась. То ли промаха, то ли своего вида, извинилась, и удалилась приводить себя в порядок. А Андрей Иванович чуть поклонился.
— Простите мою наглость, гражданин. Мое имя Андрэ Прозоровски. Князь… это примерно, как ваш герцог. Я русский.
Русских Лавуазье до сих пор не видел. Может, и не стоит выгонять сразу?
— И что вам от меня нужно, князь?
— Мне? Вы, месье.
— Я⁉
С такой наглостью Лавуазье ранее не сталкивался. Но Андрей не дал ему послать гостя обратно в Россию. Вместо этого он протянул Антуану лист бумаги.
— Прошу вас, месье, сначала посмотреть на это, а потом уже гнать меня вон из дома. Если не пожелаете продолжать разговор.
Лавуазье и посмотрел, на свою голову.
И — залип так, что хоть ты за уши оттаскивай.
Варя, нехорошая личность, не стесняющаяся плагиата, внаглую изобразила ему на листке три первых периода таблицы Менделеева.
Вот, как есть. В первом — водород и гелий.
Во втором — литий, бериллий, бор, углерод, азот, кислород, фтор, неон.
В третьем — натрий, магний, алюминий, кремний, фосфор, сера, хлор, аргон.
Четвертый период не был начат, но многоточие стояло более, чем выразительное.
Инертных газов пока не открыли?
А наплевать! Это не ее проблема, а Лавуазье.
Номера проставить было легко, молярные массы Варя писала весьма приблизительно, а вот электронные формулы — преспокойно. Не просто так она училась в школе.
Она бы и золотую медаль взяла, но не давали ее в деревне. Вот увы. Тем более, девчонке из семьи алкоголиков. А училась она своим умом.
— Это… ЧТО⁈
— Человек, который просил вам это передать, — Андрей и сам не понимал, что там Варя накарябала, но эффект видел, вон как француз глаза выпучил, что твоя лягушка! — Сказал, что есть система. И он с удовольствием поговорит с вами о ней. В России. А я со своей стороны добавлю, что проезд, проживание, транспортировка вашей лаборатории, или заказ на месте того, что нельзя перевозить — за нами.
— Простите, что заставила вас ждать, месье…
А вот и супруга спустилась.
Лавуазье посмотрел на листок.
На жену.
На князя.
Ну и куда ж ты денешься, от такого расклада? На то и гений, чтобы это понимать, так что Антуан поднял руки вверх (листок, впрочем, не выпустил).
— Мария, милая, нам надо будет собрать вещи. Князь пригласил нас в гости. В Россию.
— В Санкт-Петербург. Купим дом, оборудуем все необходимое, Академия Наук будет счастлива видеть вас, но даже если и нет — все оборудование и обустройство за нами.
— Князь, — Мария умела просчитывать варианты не хуже супруга, и в голове у нее словно костяшки счетов застучали. — Мой отец мог бы поехать с нами?
— Мадам, — поклонился Андрэ. — Мне ничего не говорили о вашем отце, но полагаю, что в доме дочери и зятя для него всегда найдется место?
Антуан промолчал. Почему нет? Если и друг еще вместе с ними поедет?
Прекрасно!
Варя запрыгала от радости.
Лавуазье! Целый! Вместе с головой, что приятно! Да-да, такая милая революционная шуточка.
Уррра! А если так, считай, это сигнал.
— Андрей, милый, вам с Дашей пора уезжать.
— Уезжать? Куда? Зачем?
— Барыня?
— Дашенька, мы все распродали?
— Практически, барыня.
— Вот. Продаем магазин, пока за него дадут подороже, и убираемся из Парижа. Хватит. Скоро тут будет весело и интересно.
— А вы, барыня?
— И я за вами. Забираешь все, что я заработала, и едешь. Андрей, берешь Лавуазье с семейством, и кого он там хочет взять, Дашу, отправляетесь сначала к нашим, потом в Россию.
— Нет, — воспротивилась Даша.
— Нет?
— Так дело не пойдет, — Тимофей тоже смотрел жестко. — Я лично Андрея Ивановича и Дашу довезу, потом Андрей Иванович француза с семьей повезет дальше, если он уж там вам нужен. А мы останемся и вас подождем.
Варя задумчиво кивнула.
— Можно и так. А я, Митчелл и Федот… мы поедем последними. Просто гастроли мадам Марэ должны завершиться эффектно, понимаете?
Не понимали, но и спорить не станут.
— Хорошо, так и сделаем.
И принялись потихоньку собираться.
А Варя думала.
Пока ей кроме пожара ничего в голову не приходило, но дом поджигать было жалко. А что еще можно такое устроить в Париже? Чтобы эффектно свалить, оставив свой след в истории?
Вот — что⁈
Тут, конечно, и без нее наследят по самое не балуйся, но хочется же!
— Луи, где — оно⁈
Филипп Орлеанский не притворялся, он правда хотел бы знать ответ. Важный ответ.
Навестил он недавно Гард-Мёбль, но… мебель-то там стояла.
А вот драгоценностей французских королей он там практически и не нашел.
Пропали все крупные бриллианты, Регент, Санси, де Гиз, рубины… да что там!
Пропало все более-менее мелкое и ценное, что можно было вынести в кармане. Или в сумке. Или…
Драгоценностей практически не было!
А там ведь их хранилось на двадцать шесть миллионов! Ливров!
— Не знаю, — дал честный ответ король. — Украли, наверное.
— Кто⁈
Кузен Луи ухмыльнулся.
— Ты же кричал, что народ взял власть во Франции. Вот и сокровища, наверное, кто-то взял.
— Но КТО⁈
Ответом Филиппу было безразличное пожатие плечами.
Кто-то.
Или никто.
Или… Людовику-то какая разница? Ему бы точно ничего не вернули!
Мария-Антуанетта спрятала злорадную ухмылку.
Мало кто помнил об этом, но в Гард-Мёбль у нее была своя квартира. И навестить ее пару раз… и что такого? Сама она не таскала, но Ферзен помог.
И вытащили самое ценное, и сложили, где надо, и обойдутся эти революционеры. Если все наладится, так она драгоценности вернет, а если нет…
Тем более обойдутся!
Кстати, у нее Филипп и не спрашивал ничего, так что и врать не пришлось. Она и Людовику ничего не скажет.
Не заслужил.
И Мария-Антуанетта вернулась к своему клавесину.*
*- если кому интересно, почитайте про ограбление Гард-Мёбль. Это жуть лютая, так драгоценности охранять. Прим. авт.
На Черном море пока бушевали бури. Период равноденствий, ничего не поделаешь. Пятнадцатое сентября. Серьезный флот выйти в море не мог. А вот мелкие суда, да вдоль берега — со всем удовольствием. Казаки на тех же стругах!
А с таким-то оружием им и еще интереснее будет!
У турок корабли большие?
Так это ж хорошо, по ним стрелять куда как интереснее! Ты по стругу еще попади! А вот он-то попадет, не обрадуешься. *
*- автор не специалист. Но сильно подозревает, что на море, еще в сезон штормов, в мелкую цель попасть было сложнее, чем в крупную. Прим. авт.
Гассан-паша стоял у Аккермана.
После обидного поражения у Фидониси ему надо было восстанавливать турецкий флот. И Великий визирь, опять же, приказал прикрывать берега. Флот внушал уважение.
Четырнадцать линейных кораблей, восемь фрегатов, двадцать три суденышка поменьше. Русские напасть не рискнут?
А кто ж их знает?
Нормальные люди бы не рискнули, но это — русские! От них всего ждать можно!
Гассан-паша как в воду смотрел!
Запорожцы на своих дубах* влетели в лиман первые.
Понятно, пушки на такие судна не установишь, но шума и гама они вмиг добавили!
*- дуб — так и назывался. Кому интересно, посмотрите, симпатичное суденышко. Прим. авт.
А за ними пошли уже и лансоны.
Небольшие, маневренные, и что самое приятное, на них можно было установить или четыре — шесть маленьких пушек, или пару крупных.
И заряды положить.
Коварство «бонапарты», увы.
Если бы по туркам били картечью — не добили бы. И сила не та.
Ядра, даже зажигательные, тоже не новинка, известны и меры противодействия. А вот когда летит — такое…
Здесь и сейчас у турок не было противодействия. Не знали они, как справляться с этой напастью. Просто — не знали. А матросы де Рибаса, не теряясь, шарахнули ядрами по мелким кораблям.
Тут главное было попасть на палубу. А уж что там от турецких матросов останется… казаки были совершенно не против это выяснить. И добить оставшихся.
Если кто пробовал закинуть горсть мышей в стадо слонов — вот, это и случилось. И Гасан-паша был хорошим флотоводцем, и турки, в общем, неплохими матросами, но они просто растерялись.
Раньше с ними так не воевали.*
*- почитайте про шрапнель, она РЕАЛЬНО изменила ход сражений и продержалась на вооружении очень долго. Не зря Генри Шрапнель получил генерала. Прим. авт.
Они и опомниться не успели, а часть мелких кораблей уже перешла в руки врага. Там и дела-то было для казаков — на пять минут!
Подлететь, крюки на борт закинуть, влезть и добить уцелевших.
А учитывая, что при тревоге матросы высыпали на палубу — уцелевших было не так много. Кого не убило, того серьезно ранило. Гребцы вообще были выведены из строя.
И захваченные суда мигом открыли огонь по туркам, те и мяукнуть не успели.
В борт фрегата Гасана-паши влепилось ядро, адмирал рявкнул команду, открыть огонь, топить всех…
Не успел.
Двадцатифунтовые пушки на лансонах тоже стояли. И одна из них таки доплюнула «бонапартой» до фрегата. Гасан-паша получил шесть картечин разом, и упал, обливаясь кровью.
Примерно на том серьезное сопротивление и закончилось.
Турки начали сдаваться.
Правда, моряки де Рибаса, в запале, обстреляли еще пяток кораблей покрупнее, но кто ж мог знать? Что так получится, что фрегат командующего будет стоять так близко ко входу в лиман, что по нему попадут?
Чистое везение.
И удачные снаряды, да.
Мало им было флота, из Аккермана, поглядев на это дело, прислал парламентеров Тайфур-паша. Он очень извинялся, но… нельзя ли им сдаться. Добровольно?*
*- в реальности они так и сделали. Прим. авт.
Со стен крепости отлично было видно, и как стреляли, и главное, как попадали. Корабли-то почти целы, а вот экипажи, да и такелаж кое-где просто в труху перемололо. Для себя паша такой участи не хотел, он себе без посторонних добавок больше нравился. А что русские пойдут на штурм Аккермана — это уж наверняка. Из турецких же пушек и стрелять будут…
Нет!
Ему такого — не надо!
Гудович, конечно, отказываться не стал. Условие было единственное — никаких выходов гарнизона, никаких перемещений. Разоружим, посадим под замок — и сидите до конца войны. Прокормим как-нибудь. Генерал тоже оценил новинку, и не хотел, чтобы кто-то о ней предупредил, или рассказал… нет уж! Пусть слухи ходят, это дело такое! Собака лает, ветер носит, мало ли кто и что сказал?
Слишком хорошее оружие дал им в руки корсиканский мальчишка, чтобы терять это преимущество. Вот разберемся с Блистательной Портой, тогда уж… И тогда бы помолчать, но… нет, уберечь секрет не удастся. А жаль.
Де Рибас, облизываясь, подумал, что за такой бой… ух!
Примерно о том же думал и генерал Гудович. И с удовольствием сел писать доклад Светлейшему.
Ваше высокопревосходительство, сегодня, двенадцатого сентября, нами был захвачен Османский флот…
А хорошая все же штука, эта «бонапарта». Надо тоже за мальчика похлопотать, заслужил! Как есть — заслужил!
Повидаться с Антуаном Лавуазье Варе все же пришлось. Незадолго до отъезда.
Судя по его супруге, всех баб он идиотками не считал, так что Варя и не боялась. Преспокойно пришла в компании с Андреем.
— Моя сестра, мадам Барбара, — представил ее Андрей.
Лавуазье чуточку склонил голову.
— Моя супруга будет рада знакомству, мадам…
— Я тоже буду рада, но пришла я к вам, месье.
— Ко мне? — удивился Лавуазье. — Давно меня не баловали вниманием столь очаровательные дамы.
Варя погрозила пальцем. Ишь ты, мигом хвост распустил… на жену гляди!
— Или вы поедете с нами, мадам?
— Нет, что вы, — покачала головой Варя. — Поедет Андрей… он сказал, что вы завтра уже уезжаете?
— Да, мадам.
— Вот, а я пришла вам кое-что интересное в дорожку предложить, — Варя продолжая улыбаться, вытащила из сумочки несколько листков. Продолжение таблицы она написать не могла, понятно, просто не помнила половину, она ж не компьютер. Это надо потом посидеть, подумать, узнать, какие элементы тут открыты, а то неловко получится, но формулировку периодического закона она отлично помнила. И несколько формул из школьного курса химии.
Масса, молярная, масса, само понятие моля, объем…
Восьмой класс средней школы. Только учебник лучше брать советский, там все это доходчиво и конкретно. А в современных так размазано, что пока полезную информацию запомнишь — в ахинее утонешь. Варя, кстати, по советским и учила. Денег у нее не было на современные сдавать, ну так точные науки и не поменялись со времен социализма. Число «Пи» и при первобытно-общинном строе не изменится, наверное, ему даже на динозавров — чихать!
Лавуазье чуточку завис.
Прочитал формулировки раз. Второй.
Варя практически видела, как внутри его разума начинается работа, словно мощный компьютер включился, мягко загудел.
— Мадам, вы писали… ту таблицу?
Варя кивнула.
— И вот вам закон к ней. Вы можете преспокойно в дороге поиграть в карточки. Выписать названия всех известных элементов, их свойства, ну и раскладывать в зависимости от атомных весов элементов…
— Так просто…
— На самом деле — нет. вы меня еще не раз обругаете, в процессе. Главное, не забывайте, многие элементы люди просто пока не открыли.*
*- самое прикольное — да. Менделеев был единственным из всех ученых, кто предположил, что не все он знает. Ввел неизвестные элементы — и УРА! Получилась таблица. А так и до него была куча попыток все систематизировать. Прим. авт.
— Да… да, но откуда вы все это знаете? Мадам?
Варя пожала плечами.
— Женщинам не принято заниматься серьезной наукой, вы же понимаете, месье. Но и думать не запретишь? Везде должна быть система. Наш мир построен по законам строгой логики, значит, закон обязан быть и тут. Но если то, что мы знаем, в него не укладывается, значит, мы знаем не все. Вводим неизвестное — и решаем классическое уравнение.
И подумала, что надо Антуану еще и формулы сокращенного умножения продать. Он оценит, вон, как глаза горят. Этими прожекторами половину Парижа сейчас осветить можно.
— Так… так невероятно!
Варя еще больше зауважала Лавуазье.
Другой бы сказал — так просто. А этот — нет. Умный.
— Вы же подумаете над этим вопросом, месье? И дадите решению свое имя, когда будете публиковаться в научном журнале? Скажем, система элементов Лавуазье?
— Лавуазье — Прозоровской.
Варя посмотрела на Андрея, который вдруг тоже скромно так запунцовел ушами, и вздохнула.
— Обсудите по дороге с Андреем.
— Но почему вы не хотите поехать с нами⁈ МАДАМ!!!
Вид у ученого был такой, что хоть ты священника зови. Вампиры выглядели более мирно, а этот… этот явно не остановится, пока весь мозг не высосет.
— Я обещаю приехать, как только закончу все свои дела во Франции. Как раз вы успеете доехать, разместиться, ну и надеюсь… Андрюша, ты же поможешь месье в Академии наук?
— Безусловно, сестренка.
Андрей вообще не обращал внимания на всякие законы.
Если Варя сказала, что знает… и что? Значит, она знает!
Откуда?
А это вообще не его вопрос! Ему это и неинтересно даже! Сестра уже столько всего интересного сделала, что могла и о химии подумать. Или о чем там она думала?
А, неважно!
Она у него настоящая Прозоровская! И если Сашка сокровище не оценил, тем для него и хуже!
Вот сейчас Андрей и словам про измену сестры не поверил бы. Точно.
Сам на нее насмотрелся по уши. Что в молодости гуляла — так кто не гулял! А потом… если она столько делала, сколько сейчас… небось, с мужчинами или о химии говорила, или о Египте, или еще о чем… а Сашка и понял не так! Надо ему потом сказать будет! Но когда женщина так занята… нет, на интрижки у нее времени точно не найдется. А ведь покажи кому картину — такую похабень надумают!
Варя и Лавуазье уже зависли над каким-то листом бумаги, причем Варя совершенно не обращала внимания, что наклонилась она низко, в результате, простите, тыл дамы выпятился не слишком приличным образом, и в вырезе ее видно больше необходимого, а Лавуазье и на вырез внимания не обращал, глядя женщине строго в глаза.
Простите, вырез есть у каждой, а мозги⁈
Супруга Антуана, увидев эту картину, нахмурилась, потом послушала пару секунд — и расслабилась. А когда Андрэ шепнул ей, что происходит, и вообще заулыбалась.
Если дело так и обстоит?
Может, кофе? Она сейчас прикажет!
Главное же что? Что муж ворчать не будет! В дороге он будет занят работой! А потом с этого еще и прибыль будет, и известность, и статьи, и ей он все расскажет…
Как зовут эту очаровательную замужнюю мадам? Барбара?
Они обязательно подружатся!
— Ай да молодцы!
Светлейший хохотал так, что шатер вздрагивал. И был повод.
Гудович совершенно честно рассказывал, как они обстреляли турецкий флот, так, что совершенно случайно погиб Гасан-паша, как остатки флота решили сдаться, пока и им не досталось, как самостоятельно спустил флаг Аккерман, так что…
Куда далее прикажете, ваше высокопревосходительство?
Готовы бить врага!
И можно ли еще снарядов? Хотя мы и сами наделаем, не постесняемся!
Вот чем «бонапарта» и была хороша — главное, чтобы корпус и запальная трубка, а уж остальное нагрести и сляпать — так хоть на коленочке!
Потемкин поглядел на карту, сощурился.
Рымник!
Что у нас там с Рымником, где стоят Суворов и союзники? Если у них получится, надо переходить Дунай. И двигаться к Стамбулу.
Черное море — отлично! Но если получится присоединить к России еще и выход в Средиземное…
Потемкин облизнулся.
Чего уж там…
Орлов-Чесменский, говорите?
А как насчет Потемкина-Константинопольского?
Почему — нет?
Тут и хандра отступила, и болезни, Светлейший потер руки и кинулся к карте.
А ведь может, МОЖЕТ получиться! Именно здесь и сейчас! И тогда Российская Империя одним махом получает столько, что аж облизываться тянет, как кота перед кринкой со сметаной! И не только получить, а еще удержать и освоить!
Берем!!!
— Варя, мне не хочется тебя тут оставлять. И Наташу. И вообще…
Варя крепко обняла брата.
— мне тоже не хочется, чтобы ты уезжал, Андрюшка.
— Вот! Пусть месье сам в Петербург едет! Не промахнется!
Варя покачала головой.
— Андрюша, мы свои дела в Париже завершаем. Скоро тоже поедем домой.
— Это хорошо.
— Да. Но ты помнишь, как я тут готовилась?
— Да.
— Вот, мне нужна твоя помощь, чтобы зря времени не терять.
— Какая? Что я должен буду сделать?
— Это можешь сделать только ты. Как князь Прозоровский. Как мой брат. Понимаешь?
Варя выложила перед Андреем несколько листов бумаги, и принялась объяснять свою идею.
Андрей сначала думал, потом начал задавать вопросы, потом кивнул.
— Да, это сложно. Но я сделаю.
— Вот и отлично. Если к моему приезду будет хотя бы база, это будет просто великолепно.
Андрей кивнул еще раз.
— Обещаю. Сделаем.
— Братик, спасибо тебе! А мы тут постараемся побыстрее — и домой. Хватит с меня этой Лягушарии.
Андрей хохотнул, и поцеловал сестру в щеку.
— Сделаю, Варенька. Только не задерживайтесь тут.
Это Варя могла ему обещать. Скоро, уже очень скоро — прощай, Париж!
А меж тем Рымник тоже получал свое. *
*- как и в реальности, только в реальности это было 11.09.1789, а у нас пусть уж будет 20.09.1789. Т. к. до Великого визиря доходили неутешительные вести, и он колебался чуть больше. Прим. авт.
Великий визирь Юсуф-паша не торопился в драку, шел медленно, с расстановочкой, но к пятнадцатому сентября все же дошел до австрийцев.
Союзники, которые «храбростью» ничуть не уступали туркам, а иногда даже превосходили их, отступая еще быстрее, поступили в точном соответствии со своим характером — и удрали за реку Мильков. Юсуф-паша обустроился на позициях так, что его войско протянулось на два десятка верст.
Суворов, получив письмо от принца Кобургского с понятным призывом «спасите-помогите, злые турки ногами бить будут!» сорвался с места со своими войсками, и преодолев за трое суток более восьмидесяти верст, явился к Фокшанам, где и встретился с австрийцами.
Около семи тысяч солдат у Суворова, примерно восемнадцать тысяч храбрых австрийцев.
И напротив — почти сто тысяч турок. *
*- видела и девяносто, и сто тысяч. Пусть будет нечто среднее. Прим. авт.
— Атаковать? Но… это невозможно!
— Тогда я атакую сам!
Да-да, героической австрийское войско, подсчитав численность противника, решило работать от обороны. Но Суворову-то как? До зимы тут стоять?
Ну, нет!
Врага надо бить, а не считать — и генерал решил, что атакует сам!
Поддержат его австрийцы, не поддержат — их дело!
И что оставалось делать несчастному принцу Кобургскому? Откажешься, так тебе же с двух сторон и достанется!
Вздохнул бедолага, да и согласился, что будет атаковать.
Обязательно будет. Главное, сразу прикинуть, куда удирать, если что.
Глубокой ночью войска Суворова переправились через реку Рымну, построились в каре и пошли в атаку. Повезло — турки рассчитывали, что против них будут только австрийцы, и не слишком-то готовились. Подумаешь, Австрия! И раньше били, и сейчас побьем!
Суворов оказался неприятной для них неожиданностью.
Ждать, пока турки выработают новый план он не стал — и скомандовал атаку.
На пути войска оказался овраг — Фанагорийский полк преодолел его, словно на крыльях, ударил в штыки, за ними пошел Апшеронский полк. Турки от неожиданности побежали, гренадеры захватили батарею — и шарахнули им вслед, чтобы не останавливались.
Началась свалка.
Турецкая конница попробовала ударить во фланг русским солдатам, может, не успеют среагировать, но апшеронцы встретили их огнем из пушек и ружей. Потом в ход пошли штыки.
Турки накатывали, солдаты стояли скалой, потом подошел Смоленский полк — и турки решили, что с них хватит.
Первая часть турецкого лагеря была захвачена.
Юсуф-паша, понимая, что так его и дальше бить будут, приказал коннице атаковать! Почти пятьдесят тысяч человек! Только бы сейчас опрокинуть, смять… бить в нескольких направлениях. И это было его главной ошибкой.
Реши визирь опрокинуть только австрийцев — они бы побежали. Ударь он только по русским — они бы закончились раньше, чем его конница, а потом можно было бы и австрияков добить.
Но он разделил своих сипахов. Бросил часть на левый фланг русских, половину между австрийскими и русскими войсками и остаток пошел в обход.
Хуже всего пришлось австрийцам у Карачая.
Но — русские стояли насмерть. И бежать как-то не получалось.
Когда рядом с тобой, наплевав на рвущуюся вперед оскаленную смерть стреляют, перезаряжают и снова стреляют, когда бьют штыками в хрипящие конские морды, держатся, стоят, не кланяются врагу…
Конница разбилась о каре, как волна о скалы. А сточить — не смогла, не хватило сил. Не свернули…
Суворов сам повел войска в наступление.
— Вперед! Ни шагу назад! Иначе погибнем! Вперед!!!
Союзникам оставалось только за голову хвататься. Но русские делали невозможное!
Они шли вперед.
Отбивая атаки турок, ломая через колено любое сопротивление, отвечая огнем на огонь. Конница пыталась атаковать, но уже слабо и несогласованно.
Суворов опрокинул и их, и на плечах бегущего противника подошел к главному лагерю османов.
Тут его уже ждали.
Сорок тысяч войска — у Суворова с союзниками было вдвое меньше, и сражались они с восьми утра, а сейчас было почти три часа дня, и устали…
Но это было даже не на злости.
Просто — впереди враг.
И его надо добить, уничтожить, разнести в кровавые клочья, а потом уж…
— Кавалерия!!!
Османов подвели полевые укрепления, которые были построены чуточку небрежно — ну кто мог знать, что эти безумцы дойдут сюда? Да никто! Вот и не слишком озаботились!
Шесть тысяч австрийцев атаковали прямо на окопы. И турки дрогнули.
Так не воюют! Это же против всей науки!
Русские прорвались сразу же за кавалерией, пошел врукопашную Стародубовский карабинерный полк, завязалась уже не битва — драка, в кровавые клочья, до последнего, когда даже умирая, думаешь не о себе — до последнего, штыком, руками, ногами, да хоть бы и зубами достать врага!
И турки дрогнули.
Кто побежал первым?
Не узнать. Но сердца стоять до конца и драться насмерть у них не хватило.
Юсуф-паша не потерял головы, он до последнего старался что-то сделать… да хоть бы оборону переправы организовать, но солдаты… нет. Турки в тот момент уже не были солдатами.
Просто — обезумевшая от страха толпа, которая спасала свои жизни. И не было им дела ни до Османской империи, ни до чести воинской, да и чести-то уже не было. Только жажда жить.
И они всласть утолили ее из разлившегося Рымника.
Не одна сотня турок утонула в нем при переправе.
Погибших у турок насчиталось порядка двадцати тысяч человек. У союзников — шестьсот пятьдесят человек.
Трофеев было столько, что даже интенданты воровать перестали — и так не лезет. Некуда.
И тут появился Потемкин.
— Ты с ума сошел⁈
Камиль Демулен тряхнул головой.
— Нет. Я уезжаю.
— Но… ты нужен нам, ты нужен революции!
— Нет, Максимилиан. Я не останусь здесь. И Люси не оставлю.
— Люси… ах да! Ты собирался жениться!
— Я и сейчас собираюсь. Мы поженимся и уедем отсюда — пока еще можно.
— Пока? Камиль, объяснись.
Мужчина молчал, отводя глаза в сторону.
— Я думал, мы друзья.
— Я тоже так думал, Максимилиан.
— Но… — Максимилиан Робеспьер просто не знал, что сказать. Невелика птица — Камиль Демулен, но он был! И казалось, был всегда! Требовал провозглашения республики, издавал памфлеты, был под рукой…
И вдруг — уехать?
Это он-то, который свято верит в свободную Францию⁈
— Камиль, ради нашей дружбы… я умоляю тебя рассказать, что случилось! Пожалуйста!
Камиль никогда не отличался твердостью характера, и не мог продержаться долго. А вот Робеспьер… у Максимилиана характер был — можно алмазы обрабатывать! Так что долго Камиль не продержался.
— Я собрался жениться на Люси.
— Я буду рад присутствовать на вашей свадьбе.
— И… я решил сходить к мадам Марэ.
— К кому, прости? В бордель?
Камиль посмотрел на друга даже с некоторым удивлением.
— К гадалке, Максимилиан. Только не говори, что ты не слышал про мадам Изиду Марэ.
Робеспьер задумался.
В его картине мира, что гадалка, что проститутка, особой разницы не было? Пользуется популярностью? И что странного? Хорошо обслуживает, значит.
Верить же в предсказания судьбы?
Ему?
С тем же успехом можно было верить… да ни во что, собственно, Максимилиан Робеспьер и не верил. Такой уж человек. Циник, скептик, жуткая язва, да еще с отвратительным характером — стоило ли удивляться, что он до сих пор не был женат? Даже внешность не помеха, если человек хороший, но Робеспьера и тут природа обделила. Вот речи он хорошо произносил, но речами в семейной жизни сыт не будешь.*
*- с Элеонорой Дюплей он еще не встретился. Но и там до свадьбы дело не дошло, прим. авт.
— И что сказала тебе гадалка?
— Те люди, которые будут на моей свадьбе, сначала приговорят меня к смерти, а потом и сами последуют за мной. И Люси она сказала то же самое.
— ЧТО⁈
Робеспьер форменным образом осатанел.
Он⁈
Приговорит друга⁈
Да как эта дрянь вообще смеет⁈
Что она себе позволяет⁈
— У нее были многие, — подлил масла в огонь Камиль. — Просто все молчат. Но я слышал, что Мирабо даже поставил охрану на той улице.
— Мирабо? Этот роялист⁈
Камиль развел руками.
— Мы скоро женимся с Люси, Максимилиан. И я буду рад видеть тебя на своей свадьбе. Но потом мы уедем из Франции. Гадалка сказала, что мы погибнем, сначала я, потом она, как член семьи врага народа, а нашего ребенка воспитают сиротой.*
*- представляете? ЧСВН — тоже придумали в прекрасной демократической Франции, отправляя на гильотину семьями. Чтоб не страдали друг без друга, наверное. Из гуманности. Прим. авт.
— И ты поверил.
— Да. Я — уеду.
Сказано было так жестко, что Максимилиан понял — не свернешь, не поспоришь. И развел руками.
— Скажи, а если я поговорю с гадалкой?
— Я все равно уеду, Максимилиан. Но ты сходи к ней. Она и правда… настоящая.
Робеспьер еще раз заверил друга, и что сходит, и что поговорит, и отправился к Мирабо. *
*- Демулен был казнен вместе с Дантоном. И через два дня казнили его жену. Догадайтесь, кто их осудил? Прим. авт.
Мирабо совершенно не обрадовал Робеспьера.
— Мадам Изида? Что вам от нее нужно, Максимилиан?
— Эта дрянь распускает слухи, которые порочат революцию!
— Да неужели? Какие именно?
— Она… она сказала, что я приговорю своего… друга!
Имен Робеспьер все же называть не стал.
Мирабо только плечами пожал.
— К тому идет, Максимилиан. К тому идет.
— Ты что… ты — тоже⁈
— Мы превращаемся в чудовищ, Максимилиан. Ты видишь, что творится в Париже. А гадалка… она просто показала это.
— Я с этом разберусь!
— Как его величество?
— Гражданин Капет!
— Который хотел посадить ее в Бастилию, и пусть бы она сидела там, пока Бастилия не пала. Кто бы подумал об этом еще несколько лет назад?
Робеспьер коснулся камешка на цепочке часов.
Да, камешек с развалин Бастилии. Не талисман, но… может, все же именно он?
— А насчет Шатле она такого не предсказывала? Или Консьержери?
— Нет. Не трогай ее, Максимилиан! В чем она виновата? Панику она не сеет, речей не произносит, к чему тебе воевать с женщиной?
— А я воевать и не буду. Раз она знает будущее, то пусть посидит под замком! Поумнеет! Выпущу к Рождеству!
— Не надо.
— Будешь со мной спорить?
— Нет. но результат может тебе не понравиться.
— Посмотрим!
Робеспьер развернулся на каблуках и унесся.
Мирабо вздохнул, и принялся писать записочку мадам Изиде.
А потом остановился.
Все же… почему бы не проверить еще раз? Если настоящая — точно вывернется.
После побед при Бендерах, после получения отчета от Гудовича и де Рибаса, Потемкин понял, что надо ловить удачу за хвост. И пошел вперед, к Фокшанам, отправив Суворову гонца.
Суворов, послушно оставив ошалевших от неожиданного счастья австрийцев, повернул к Фокшанам.
Если Светлейший требует?
Александр Васильевич понял, что грустное стояние на месте закончилось, а коли так…
Бить врага?
Это со всем нашим удовольствием!
Октябрь тут хороший, спокойный, ясный, одно удовольствие кого-то еще разбить!
Встретились чуть ли не в чистом поле, Потемкин дружески обнял генерала — и потащил к себе на доклад. Выслушал, покивал.
Расстелил карту.
— Смотри, Александр Васильевич, пока войска рассеяны — бить надо! Гаджибей наш, вдоль берега идем спокойно… Измаил, Браилов, Силистрия — и идем на Варну и Шумлу! И до Константинополя!
— Успеем ли до зимы?
— Сколько успеем, столько и съедим! — грохнул кулаком по столу Потемкин. — Согласен?
— Бить врага — это я всегда согласен. Отпустишь к Измаилу, батюшка?
— Отпущу. И покажу кое-что. Союзникам давать не хотел, а нам сейчас пригодится. Пошли!
Первая встреча состоялась в небольшой и очень респектабельной компании.
Князь Потемкин, генерал Суворов (хотя принц Кобургский уже отписал домой, так что до графского титула Александру Васильевичу оставались считанные дни), майор Бонапарт и шесть пушек.
Первыми заговорили именно они.
Рявкнули, показали залп «бонапартой» — Суворов аж облизываться начал, как кот на сметану.
— Эх, нам бы к Рымнику такое! Сколько б мы там турок положили!
— А я к Измаилу дам, — пообещал Потемкин. — И себе возьму. Согласен, генерал?
— Грех не согласиться будет, — глаза Суворова горели, прирожденному воину попало в руки новое оружие! И лишиться возможности его испытать?
Отказаться?
Да никогда!
— Молодец сей изобрел, — Потемкин почти отечески посмотрел на Наполеона. А что? Считай, его открытие! Под его чутким руководством!
Бонапарт подтянулся еще, хотя куда уж, представился. Суворова он разглядывал все это время, просто исподтишка. Удивлялся.
Почему они не поладили с Барбарой?
Не понять.
Что она — яркая, умная, подвижная, заражает своим энтузиазмом, умеет и придумать, и за собой людей повести. Что он — такой же. Даже просто стоит — и он мужчины словно ощутимая волна идет. Бывают такие люди, рядом рукой проведи, так все волоски дыбом встанут.
Не увлекался Наполеон мистикой, не знал про ауру и прочее, а то бы точно сказал.
Но и так…
Внешность?
Что он — баба, чужую внешность разбирать?
Человек, как человек, среднего роста, правда, повыше Наполеона, худой, с яркими голубыми глазами, очень подвижный, очень легкий, чем-то похожий на небольшую, но хищную птицу. Может быть, сокола…
Наполеон уже с ними познакомился.*
*- автор знает, что размах крыльев у сокола до 1,5 метра, и вес до двух килограммов, но согласитесь — тот же индюк больше по массе. Но — не хищный, нет. Прим. авт.
— Как, Григорий Александрович, не отдашь мне этого героя под Измаил?
— Там он менее полезен будет. А мне вот, как через Дунай переправимся, в самый раз пойдет! Я тебе де Рибаса дам, у него давно на Измаил клыки выросли. Гудович пойдет, ну и Павлушку тебе дам.*
*- Павел Потемкин, дальний родственник. Кому интересно — можно покопаться в родословном древе, но там не ближе троюродных, прим. авт.
— Жаль. А де Рибаса — давай! Побьем турка, дальше пойдем!
— Дам. Командуй, Александр Васильевич, я покамест матушке-императрице отпишу, так пойдем, что турку жарко станет!
Наполеону тоже было жарко, аж уши от любопытства горели. Интересно же!
И дальше расти хочется, в чинах и званиях!
Надо, кстати, отписать Наташе, да и Барбаре о своей встрече с Суворовым.
Армия Юсуф-паши была разбита. Сопротивляться было особенно некому.
Пятого октября, не затягивая, Суворов стремительно двинулся к Измаилу, а Потемкин отправился форсировать Дунай в районе Журжи и Рущука. Ну и в Силистрию заглянуть, чего она там так хорошо стоит? У русских еще лучше стоять будет!
Варя почти определилась со сценарием прощания с Парижем. Но…
Судьба тоже определилась.
В гости к мадам Изиде пришел Робеспьер.
— Добрый день, мадам Изида.
— Добрый день, гражданин Робеспьер.
— О вас ходят легенды, мадам. И я решил убедиться лично.
Варя улыбнулась краешками губ.
— В чем именно, гражданин?
— Погадайте мне, мадам?
— Вы хотите убедиться, что я вам солгу?
— А вы мне солжете?
— Гадалки всегда лгут, гражданин Робеспьер, и я не исключение.
— Вы в этом признаетесь?
— Странно спорить с правдой, гражданин. Да и что о вас можно сказать? Вы не республиканец, вы не монархист, а кто вы? Вы сами-то знаете?
— А вы мне не скажете?
— Отчего же. Скажу. Вы — жертва революции.
Карта Палача очень удачно легла поверх Колеса Судьбы.
— Жертва?
— Ну да. Вы зальете Францию реками крови — и утонете в них, не понимая, что ничего, ничего этим решить не получится.
Туз чаш дополнил картину.
— Льете кровь, пьете кровь, спасаетесь чужой кровью — и платите своей. В конце концов все заканчивается одним и тем же.
Кощей Бессмертный удачно дополнил композицию.
Робеспьер поднял брови.
— А что ждет вас, мадам?
— То же, что и всех людей, гражданин. Смерть.
— И как скоро она должна прийти за вами?
— Она скажет мне, когда придет.
— Считайте, что уже пришла, мадам.
— Собираетесь казнить меня? Без суда и следствия? Это украсит вас, о грозный победитель гадалок, — язвительно ответила Варя.
Страха не было.
Если что — она не безоружна. Да и ребята ее в обиду не дадут, стоит лишь подать знак.
— Нет. Посидите в тюрьме до суда, а там посмотрим, к чему вас приговорят люди, которым вы успели нажелать всяких гадостей.
Варя пожала плечами.
— Плащ дадите накинуть? Или за волосы потащите?
Ох, и потащил бы! Но…
Стиль надо было выдерживать до конца.
— Сбежать не получится, мадам, дом окружен моими людьми.
— Тогда тем более, гражданин. В какую тюрьму вы собираетесь меня отправить?
— В Консьержери.
— Говорят, там холодно и грязно. Позвольте мне сменить одежду и собрать кое-что с собой.
— Карты вас не согреют?
— Сапогам и теплой юбке я доверяю больше. Да и у вас тут не Египет, — хмыкнула Варя. — Позволите? Или мне при вас переодеться?
— Вас это не смутит, мадам?
— Если обнаружите у меня третью грудь, или второй зад, скорее, смутитесь вы, — парировала женщина. — А так… ничего нового.
Робеспьер хмыкнул.
Как человек с характером, чужой он тоже мог оценить.
— Где ваша одежда?
— Спальня на втором этаже. Там же и гардеробная. Если желаете, проводите меня, подождите под дверью и скажите солдатам, пусть постоят под окном.
— Не сомневайтесь, мадам, я так и сделаю.
— Благодарю вас, гражданин.
Кто бы сомневался, что в гардеробной уже ждал Федот.
— Мы можем их положить, барыня.
— Я не стану вами рисковать. Вас двое, а их сколько?
— Три десятка, барыня. Но кое-что у меня есть…
— Они меня сейчас не казнят. Отправят в тюрьму. В Консьержери. Но пусть Митчелл проследит.
— А потом?
— А потом действуем, как договорились, — пожала плечами Варя.
На случай тюрьмы, у нее тоже было кое-что продумано. Не зря ж они тюремщиков прикармливали.
Варя преспокойно переоделась в походную одежду, нацепила сверху платье-обманку, теплый плащ, хозяйственно прибрала кое-какие мелочи в мешочек и вышла к Робеспьеру.
— Вы предложите руку даме, гражданин?
Робеспьер покривился, но руку предложил. Впрочем, Варя тоже не была в восторге — а нечего тут ногти грызть! Вон как обкусал!
Маникюра на тебя нет, неврастеник французский!
И педикюра. Чтоб ноги отпедикюрить по самые уши!
Когда дом опустел, Митчелл и Федот выждали еще минут сорок. Потом Федот взял командование на себя.
— Я тут все соберу и приберусь. А ты двигайся в Консьержери, будем барыню вытаскивать.
Митчелл кивнул и умчался.
Федот принялся хозяйственно собирать все вещи.
Карты, шар, да вообще — все. Оставлять, что ли?
Нет. Вместо этого он оставит на столе плату за аренду владельцу. И два слова «Дом свободен». Как это у лягушатников? «La maison est libre»?
Во-во, либра она и есть.
Консьержери Варю тоже не впечатлила.
Темно, грязно, воняет так, что воздух хоть ты ломтями нарезай и продавай на развес. Поди, не хуже нюхательных солей будет.
Камера оказалась в лучшем духе Робеспьера.
Темная, маленькая, грязная, с охапкой соломы на полу и лоханью в углу.
Кандалы, правда, не надели. И то радует.
Варя преспокойно уселась на солому.
— Благодарю вас, гражданин Робеспьер. Прощайте.
— До скорой встречи, — пообещал ей революционер, и отправился восвояси.
Варя сидела и ждала. А тем временем Митчелл уже стучался в знакомую дверь.
— Мишель, приветствую!
— Митч! Какая радость!
— А я не просто так, я с радостью, — Митчелл поднял корзинку, в которой тяжело брякнуло. И пахло от нее весьма завлекательно.
Да, и в революционном Париже можно найти всякое вкусное. Только плати.
Митчелл не поскупился, ну и как отказать такому хорошему человеку?
Ему и не отказали.
И выпили, и закусили. А потом и уснули… почти все. Кроме двоих тюремщиков, с которыми Митчелл и принялся шептаться.
Потом вышел.
Потом опять вернулся.
Варя не спала. И Митчелла встретила улыбкой.
— Рада тебя видеть, друг.
— Рисковала ты все же!
Варя развела руками.
— Зато это будет эффектно.
Если бы она просто так уехала… она все же старалась предупредить людей. Сейчас ей точно поверят. Обязательно.
Митчелл помог Варе встать на ноги, отряхнул плащ. Протянул каждому из тюремщиков по тяжелому мешочку.
— А это вам, мадам.
— Митчелл, ты — чудо. Я говорила, что я тебя обожаю?
— Да, но я и еще раз послушаю.
Варя осторожно приняла горшочек и кисть. Сокровище, а не мужчина, вот честное слово!
Потом в камеру втолкнули сюрприз — и закрыли.
А что кто-то вышел из тюрьмы…
И что?
Это не врач, тут прием круглосуточный. И выдача тоже… если повезет.
Две тени растворились в закоулках Парижа.
Чего Робеспьер не ожидал, так это визита к нему Франсуа Малле.
— Что случилось?
Стражник вздохнул и потер лоб.
— Тут… из Консьержери пришли.
— Что-то случилось?
— Да. Там эта… гадалка.
— Что с ней? — Робеспьер не так, чтобы сильно любопытствовал. Ну, куда она денется из тюрьмы? Сидеть будет, как миленькая!
А потом и висеть…
— Говорят, вам это нужно видеть.
— Она жива?
— Н-не знаю.
Робеспьер только рукой махнул. Кофе стал неприятно горьким, а мужчина принялся одеваться.
— Хорошо. Идем.
Консьержери.
Комендант, потеющий от страха.
Тюремщики. Удивленные, даже растерянные. Это что-то новенькое…
— Где она?
— Прошу вас, гражданин.
Робеспьер прошагал по знакомому коридору. Вот и камера. Ключ был у него. Еду и воду можно было и в окошечко просунуть, а выпускать мерзавку он собирался сам. Чтобы гонор поумерила.
Замок висит.
Окошечко открыто.
Из камеры подозрительные звуки.
Робеспьер вставил ключ, повернул… замок. Ага. Для Митчелла, для тюремщиков это, конечно, было непреодолимой преградой, кто б сомневался… вот как замки придумали, так и отмычки появились. И открыли, и закрыли, все в лучшем виде. Все целенькое.
Царапины на замке?
Умоляю вас! Это же тюрьма! Кто там будет что рассматривать?
По камере печально бродила черная коза. Мекала, искала, что покушать. Гнилая солома явно не пришлась ей по вкусу.
— Эт-то чт-то⁈
Никогда Максимилиан не заикался. Но вот… случилось.
— К-коза, — доложил один из тюремщиков.
— А гадалка где⁈
— М-мээээ, — информативно высказалась коза. — Какие ж бараны эти двуногие! Вот, был бы козел, так он бы все понял! А эти…
— Максимилиан, мадам Гильотина ждет.
— ЧТО⁉
Робеспьер обернулся вбок, но тюремщик точно был не виноват. Он просто прочитал то, что было написано на стене.
Коснулся пальцами…
— Кровь…
Робеспьер посмотрел на буквы.
— Вы мне что — хотите сказать, что гадалка вот это написала и превратилась в козу⁉
Судя по взглядам…
— У нас даже ключа не было, гражданин, — буркнул комендант.
— Робеспьер?
Вот Дантона тут точно не хватало! И Мирабо. И…
Максимилиан не понял — сюда что, все собрались⁈ Все собрание? И как успели-то, гады⁈
— Ммэээээээ! — негодующе высказалась коза. Сволочи, стоят тут, как в цирке, пожрать бы дали!!!
— Это — мадам Изида? — поинтересовался Мирабо.
— Не похожа.
— Да… масть, конечно, общая, но кажется, это все же не она.
— Максимилиан, а что вы хотели-то от бедной женщины?
— Небось, отказала, — буркнул кто-то из тюремщиков.
— Подругу прислала.
— Эта — не откажет…
— Повешу!!! — от души взвыл Робеспьер.
— Ммммээээээ! — отозвалась возмущенная коза, которой тоже не понравился предложенный козел. Наверное.
И пошла в атаку.
Быстро выяснилось, что коза отлично лягается, бодается и кусается. И вот у этой конкретной козы были рога. И пользоваться она ими умела.
А вот депутаты…
Может, у них и были рога, но с козами (четвероногими) они раньше явно не общались. А тюремщики на помощь не спешили, так что коза доблестно пробивалась на свободу.
Взвыл укушенный Робеспьер. Рогами под зад получил Дантон.
Досталось всем, никто не ушел обиженным. И самое печальное, что эта история мигом разошлась по Парижу.
А как тут скроешь?
Когда и камеры, и тюремщики… казнить весь Консьержери? Не то, чтобы депутаты были сильно против, но… слишком поздно додумались. А спустя три часа Париж уже в лежку лежал со смеху.
Героическое сражение козы с депутатами так и вошло в историю. Как Козий штурм.
И жаркое из несчастной козы ничуть не утешило Робеспьера.
Но — увы. Это единственное, что ему оставалось. Мадам Изида растворилась в небытии, но осталась в народной памяти.
А Камиль Демулен (которому для прояснения крепко прошлись копытами по ногам и даже пару раз боднули для закрепления материала) женился на своей Люси. И уехал из Парижа в Англию.
Свою дочь, которая родилась уже через пять лет после этих событий, они с женой назвали Изидой.