Судьба, толкнувшая под картечь Наполеона отряд турецких янычар, решила и впредь не оставлять его своим вниманием.
Хочешь расти в чинах и званиях?
Расти! Не стесняйся!
Вот тебе генерал Дерфельден, а вот тебе и речка Серет.
И Якуб-ага, которого — ага! Надо разбить!
Боевые действия начались рано, еще снег стоял, и Наполеон добрым словом вспоминал своих друзей, которые не только снабдили его всем необходимым, но и еще позаботились прислать теплые вещи. Корсиканцу было холодно в этой огромной стране. А еще место такое… зима сырая, влажная, а в такую погоду холод вдвойне пробирает.
Андрэ Прозоровский, получив его письмо, еще в том году, не поленился, и у Наполеона были и местный теплый балахон под названием «ту-луп», теплый и уютный, и странные валяные из войлока сапоги «ва-лен-ки», в которых ногам было тепло и уютно, и это уж не говоря о множестве вязаных из теплой серой шерсти вещей. Пух, конечно, раздражал, но Наполеон быстро оценил удобство и тепло, и привык пододевать и вязаную фуфайку, и такие же вязаные кальсоны… холодно же! Это не Франция!
С другой стороны, стояние на зимних квартирах Наполеон использовал с пользой для себя.
Конечно, никто не доверил бы молодому капитану артиллерийскую батарею, но у Наполеона был свой интерес.
Он не знал, получится или нет, но… зима же!
Чем занимаются на зимних квартирах? Так-то кто чем, а вот юный капитан решил за свой счет попробовать сделать новый снаряд. Деньги были, желание было, а кузнец и сам увлекся.
Взяли они маленькую трехфунтовую пушечку, откатили подальше, туда, где никого и ничего не могли задеть, Наполеон лично к генералу пошел.
Дерфельден махнул рукой, да и разрешил! Чем бы человек не тешился… все ж лучше, чем пьянки, карты или бабы! Ясно, что ничего гениального он не изобретет, но — пусть!
А дело-то двигалось.
Сначала была проблема, подобрать нужный заряд пороха, и трубку вышибало не сразу, и разлет получался не очень…
К весне лично Наполеон был доволен.
Поди, выпали таким! Света враги не взвидят!
Показать генералу?
Э, нет!
Капитану было интереснее предъявить результат, а не процесс. Вот, посмотрим, как себя в бою покажет, а там уж и говорить будет о чем!
Разве нет?
Генерал-майор Федор Федорович Берхман, командующий полевой артиллерией, старания капитана видел. Да и так Бонапарта одобрял. Где глаза закроет на шум и взрывы, где в другую сторону посмотрит, не о пьянках же речь! О деле!
Наполеон — военный хороший, подтянутый, ловкий, с орудиями возится, в морду нижним чинам просто так не тычет, чего-то добивается, проверяет и пушки, и лафеты… ну и пусть возится! На войне, поди, за леность кровью платят, просто не все это понимают. Так зима и прошла, за интересным делом и опытами. А весной и пора проверки наступила.
Началось еще в марте, зашевелились турки, но австрийцы по-прежнему воевать не торопились.
Им бы так сделать, чтобы русские воевали и кровью платили, а победы и земли австрийцам достались!
Турки тем временем атаковали передовые войска подполковника Требинского, которые стояли между Прутом и Серетом, вплоть до Бырлада. Якуб-ага собрал войска до двадцати тысяч и двинул вперед.
Требинский вынужден был отступить, и турки разграбили монастырь Адама, порубили монахов, осквернили древние стены. Румянцев, узнав об этом, отдал приказание Дерфельдену, и тот решил выделить отряд для помощи Требинскому.
Гренадерский полк, пехота, казаки, егеря… тут-то и упал ему в ноги Наполеон Бонапарт, умоляя отпустить бить турка. Сначала Берхману, ну а тому что надо?
Рвется человек?
Так чего ж его держать? Умелый артиллерист, поди, лишним не будет?
Есть тут пять шестифунтовых пушек, вот, их возьми, да и двигайтесь за отрядом, поди, не опоздаете!
Наполеон, недолго думая, поклонился, и отправился выполнять приказ.
Генерал-майор, князь Шаховский, на пушки покосился, но спорить не стал, кивнул — мол, поспевай, ждать не будем. Так и пошли, к Радешти.
Тем временем, Якуб-ага, не теряя времени, двинул в наступление полки до шести тысяч человек, и успел захватить Требинского в плен, а вот князь Шаховский двинулся через лес к Радештинскому ущелью.
Наполеон как ни ругался, но… попросту отстал.
Шестифунтовая пушка с лафетом весит порядка семисот-восьмисот килограмм, и перевозить ее надо шестеркой лошадей. А лошади…
Подкова пропала — лошадь захромала. Понятно, перековать надо, вот и задержались чуток.
И когда князь со своим отрядом уже вступил в радештинское ущелье, Наполеон даже и не подошел к нему. Не успел.
Турки, тем временем, заняли позиции повыше, и принялись беспрепятственно обстреливать отряд Шаховского. Мало того, остальные силы его еще и ждали.
Около пяти тысяч.
А у князя-то поменьше. Да и сам князь великим полководцем не был, увы. Первыми из ущелья вышли егеря, и принялись сгонять турок с высот. Получилось, конечно, турки отошли, но их огонь уже успел навредить и проредить ряды.
Князь Шаховский, выйдя из ущелья, приказал разослать разъезды.
И надо ж было такому случиться, что один из разъездов угодил в руки к туркам!
Ибрахим-паша приказал допросить захваченных, и узнал, что русских — немного.
У него-то три тысячи, а у князя Шаховского меньше, а коли так…
Атаковать — и разбить! Ибрахиму тоже нужны были чины и звания.
Шаховский только встал лагерем возле ущелья, только-только начал писать письмо к Дерфельдену, требуя подкрепления, тут турки и ударили.
Атаковали в бок, со стороны Галаца, сначала налетела кавалерия, и тут-то никто и не успел ахнуть.
Встали лагерем, зажгли костры, принялись ужин готовить, Наполеон вышел из ущелья со своими пушками и расчетами, подумал, и встал чуточку в стороне. Только-только поставили пушки, расседлали лошадей, только собрались выдохнуть…
Ибрахим-паша решил не ждать.
Если уж не получилось ударить, пока русские выходили из ущелья, так надо — сейчас! Пока не готовы, пока раны не перевязаны. Налететь, смять, откатиться — и снова налетать, обстреливать, не давать построиться в боевой порядок, чтобы успели подойти основные силы!
Князь!
Знатная добыча!
Наполеон сначала действовать начал, а потом уже соображать.
Кавалерия.
Летит на них!
Есть варианты?
Вот у него и не было! Ядрами такое не остановить, а вот если ЕГО снаряды…
— Товьсь!!!
Голос артиллериста зазвенел сталью.
Кавалерия летела вперед.
Сейчас они налетят на лагерь, в котором никто еще не готов, сомнут, стопчут…
— Цельсь!
— ОГОНЬ!!!
Пять шестифунтовых пушек разом выпалили шрапнелью.
Выстрел — раз в минуту. Только вот снарядов у Наполеона не так, чтобы много было, ну да ладно! Пять пушек — не пятьдесят, а снарядов у него с собой тридцать штук.
— ОГОНЬ!!!
И пушки грохнули еще раз.
Только что это были пятьсот кавалеристов, гордость Османской империи, летучая конница дели, и вот…
Снаряды летели, ударялись о землю — и взрывались, благо, конница была уже близко. Далеко бы легкие пушечки и не добили! Но ведь справились же со своей задачей.
Тридцать фунтов картечи — раз!
И два!
И три!!!
А вот четвертого и пятого выстрела не понадобилось. Те турки, которые уцелели, погоняли своих коней уже совершенно в другую сторону. И побыстрее! И подальше!
Что такое у этих русских происходит⁈
Чем они стреляют⁈
Выяснять на собственном опыте не хотелось.
Князь Шаховский вылетел из шатра, когда началась пальба, и чуть ли не с открытым ртом смотрел на свою маленькую батарею. Потом направился ближе.
— Что происходит?
Наполеон послушно вытянулся во фрунт, и отрапортовал, как мог.
Была атака. Выстрелили. Отбились! Рады стараться, ваше высокопревосходительство!
Казаки уже добивали турок, которых «пощадила» шрапнель.
— Снаряды покажи!
Наполеон кивнул своим артиллеристам, и ему принесли один из снарядов.
— Смотрите, ваше высокопревосходительство!
— Не ядро…
— А тут больше помещается. И удобнее. Вот — взрывчатка, вот запальная трубка, — Наполеон перешел на французский, но князь им тоже владел, так что все преотлично понял. — От удара о землю разрывается, а внутри картечь.
— Ты придумал?
— Я, ваше высокопревосходительство!
Если быть точной, идея-то была мадемуазель Натали. Но упоминать о ней здесь и сейчас неблагоразумно.
— А что ж во Франции не придумал?
— Пытался, ваше высокопревосходительство! Сказали — не нужно!
Князь дураком не был. Может, он и не Дерфельден, и до Потемкина ему далеко, но выгоду он понял мгновенно!
— Это надо в военную коллегию! И чем быстрее, тем лучше! Они б нас точно смяли, когда б не твои выстрелы! Это ж…!!!
Успокоился князь быстро, чай, военный, не светская барышня. Посмотрел уже серьезно.
— Сейчас такие снаряды сделать сможешь?
— Смогу, ваше высокопревосходительство. Если материалы будут!
— Что в обозе найдется — все бери, — кивнул Шаховский. — и делай как можно больше. У тебя только для этих пушек снаряды есть, или еще для каких?
Наполеон потупился.
Ну… в изготовлении-то недорого оказалось! Они ж даже не свинцом набивали, а обычной щебенкой, мелкими камешками, такого добра не жалко. То есть — корпус и взрывчатка. И трубка.
А он не знал, с чем столкнется, сюда-то взял только для шестифунтовых пушек, но так по тридцать штук он на каждый калибр сделал. Надо же было посмотреть!
Князь все понял без объяснений.
— Отправлю вестового. Нужны снаряды, нужны пушки… здесь, на месте, бери кузнецов и делай, сколько получится! Штук сто хотя бы!
Наполеон кивнул.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство!
— А я сейчас отпишу Дерфельдену и о тебе тоже! Если есть у тебя еще какие соображения, тоже мне потом напишешь. Если б не ты, нас бы сейчас крепко потрепали, а то и всей силой навалились!
Наполеон молчал.
Ну… так получилось.
Потому что батарея. Потому что пушки стояли рядом, и били все разом, как одна, и били шрапнелью…
— Как называть снаряд будем?
— Это картечь? — удивился Наполеон.
— Э, нет! Это уже не картечь, это другое. И это не «вязанки», это немного лучше. Фамилия твоя Бонапарт?
— Да, ваше высокопревосходительство!
— Так снаряд и назовем. По твоей фамилии.*
*- как пишут в интернете «ачетакова»? Шрапнелю же никто не возразил? Вот, и Бонапарту не будут. Будет вместо шрапнели — бонапарта. Прим. авт.
— Если бы не вы, ваше высокопревосходительство, я б и не смог применить, — Наполеон запутался в сложных русских словах. — Ваше командование… без него никак…
Грамотно льстить и на родном языке сложно, а уж на чужом-то!
Но получилось, князь улыбнулся.
— Служи, капитан, за государыней не пропадет награда!
И отправился к себе, писать Дерфельдену, а Наполеон отправился к кузнецам, благо, приказ был.
Изготовить?
Так точно, будем делать! И побольше, побольше…
Душа парня пела!
Его изобретение используют! Это… Это просто — УРА! *
*- в реальности корпус Шаховского не атаковали, он так и простоял в ожидании подмоги, но постоять ему и сейчас никто не помешает. Ибрагим-паша был в Галаце, но тут уж маленькая авторская вольность. Прим. авт.
Ханс Аксель фон Ферзен опустился перед Марией-Антуанеттой на колено и поцеловал тонкую руку.
— Моя королева!
Технически — Мария-Антуанетта была не ЕГО королевой, все же, он подданный Швеции, но… но как ее не любить? Она — как рана в сердце, никогда не пройдет, не заживет… пусть она разлюбила. Но кто сказал, что разлюбил — он? *
*- женат не был. Детей не имел. Подозреваю, неспроста. Бывают ведь однолюбы. Прим. авт.
— Встань, милый. Нам надо серьезно поговорить.
Ханс повиновался. Уселся на кровать, куда его толкнула королева… да, и не только толкнула, и раздеться помогла, и он ей помог… очень сладкие были часы. Жаль, что так быстро закончились!
Потом уже, когда головка любимой женщины лежала на его груди, Мария-Антуанетта завела с ним разговор.
— Ханс, милый… я должна просить тебя о самом важном в жизни.
— О чем, любимая?
Он ей бы и луну с неба пообещал, и доставать полез… бывает такое. Когда есть в мире только одна женщина, и все тут. Только — одна.
— Умоляю, спаси нашего сына.
Не были б королевские кровати такими широкими — точно бы на пол ляпнулся.
— ЧТО⁈
— Милый мой, любимый… ты помнишь? Июнь 1784?
Помнил он, отлично помнил. И празднества, и пылкие ночи с любимой женщиной, и то жаркое лето… да, потом ему пришлось уехать.
— Людовик Карл — твой сын.
— Карл… мой сын⁈
— Я не могла дать ему твое родовое имя, — чуточку надула губки Мария-Антуанетта. — Я назвала его в честь вашего короля, великого короля! *
*- Карл 12й. После того, как отгреб от русских войск под Полтавой, вошел в историю. Но шведы гордятся. Прим. авт.
— Карл…
От графа покои освещать можно было. Мария-Антуанетта улыбнулась и поцеловала его в уголок губ.
— Да. Моя память о счастье. Наш ребенок. Мне повезло, Луи не понял, а я чуточку переходила срок, так бывает, лекари объяснили. Конечно, подозрения были, и есть, но… главное — Луи думает, что это — его сын, остальное мне было не так важно.
— Сейчас что-то изменилось?
— Я не буду от тебя ничего скрывать, любимый. Скажи, ты слышал про мадам Марэ? Изиду Марэ?
— По-моему про нее весь Париж слышал. Гадалка, да.
— И ты ходил к ней?
— Нет.
И не собирался. К чему ему та гадалка?
— Я — сходила. И Мария-Тереза сходила. Вот что она мне дала.
Браслет Ханс изучил внимательно.
— Да, я видел нечто подобное. Золото…
— Где видел?
— В Египте такое носят. *
*- граф успел постранствовать, так что могло занести, на фоне моды. Точно не известно. Прим. авт.
Мария-Антуанетта кивнула.
— Послушай, что она рассказала Марии-Терезе. И мне.
Гадалке сильно повезло. Людовик ее просто приказал арестовать.
Ханс бы за такие предсказания в адрес любимой женщины, прибил бы на месте. И не засомневался. Сейчас — и то дрожал от гнева.
— А когда Луи приказал ее арестовать — она просто исчезла. Не осталось ничего.
— Не дура.
— Нет, любимый. И… она сказала, что мой старший сын умрет.
— Королева моя, не надо…
По щекам Марии-Антуанетты катились крупные слезы.
— Ханс, я не хочу прятать от себя горькую правду. Ты и сам знаешь, кровохарканье — это приговор. Мой мальчик, мой Луи…
И что тут сделаешь?
Только обнять, прижать к себе — и утешать, пока твое плечо намокает от слез. Какая мать такое выдержит? Только вовсе уж бесчувственная! А ей ведь надо улыбаться, она — королева.
— Если гадалка была права в одном, права еще несколько лет назад, когда никто не знал, то она могла быть права и в другом.
И с этим сложно было спорить.
Могла. Но…
— Прошу, повтори мне еще раз ее слова.
Это было несложно.
— … она так странно ко мне обращалась. Королева, жизнь, здоровье, сила…
— Она тебе желала жизни, здоровья, силы. Так — принято, там, в Египте, — вздохнул Ханс, подозревая, что гадалка и правда была не дурой. А то и… чем черт не шутит? Настоящей?
— Может быть. Жаль, что у меня этого не будет.
— Не говори так, моя королева.
— Не буду. А ты помоги мне спасти нашего сына. Прошу тебя!
— Что я должен буду сделать?
— Если начнется… ты должен будешь забрать его — и увезти. Из Парижа, хоть куда! Лишь бы его не нашли, лишь бы не тронули!
— А твоя дочь? А ты сама?
— Про меня все уже известно. Дочь… гадалка сказала, что один ребенок у меня останется. Но сначала — наш сын.
— Хорошо, любовь моя. Я все сделаю, что ты скажешь. Но прошу тебя…
— После того, как мои дети будут в безопасности, я буду спокойна. И может быть, меня не убьют сразу, тогда можно будет бежать, — покладисто согласилась Мария-Антуанетта. — Марии-Терезе можно доверять, но никто другой знать ни о чем не должен.
Ханс выдохнул.
Может быть.
Ну а коли так… спасти сына — это святое. Но почему бы еще не постараться и для себя, для любимой женщины? А Людовик…
А он не женщина. Пусть и сам что-то сделает, если жить захочет.
На дворе стоял прохладный и влажный март 1789 года.
Поздно вечером Наполеон подошел к одному из костров, у которого сидели пушкари, опустился рядом, молча достал из мешка бутылку с самогоном.
— Выпьем?
Русский у него был не идеален, но такое мужчины поняли без перевода.
— А и то, месье, — согласился Прокоп, плотный мужчина лет сорока. Между прочим, отличный фейерверкер и артиллерист, ядро кладет, как по ниточке ведет.
— Первый бой, — коротко пояснил Наполеон, который только недавно вернулся от кузнецов. — Вот…
В мешке приятно звякнуло.
Что такое «проставиться» понимали все. Так что и бутыли перехватили, и разлить по стаканчикам помогли, и закуска нашлась какая-никакая.
Выпили по первой, по второй…
Наполеон расслабился.
Напряжение отпускало.
Было ли ему страшно в бою?
Нет.
Вот страха не было. Страха смерти. А подвести своих — это да. И страх, что его снаряд окажется пустышкой, что изобретение себя не оправдает…
У них все получилось. И за это определенно надо было выпить еще по одной!
Ну а три часа спустя…
— Маре белла донна, ке ун бель канцоне…
Песня пришлась всем по душе. Правда, о чем там пелось, пушкари так и не поняли. Вроде, как все умерли… ну так и понятно! Вот, они сегодня как хорошо постреляли! Конечно, там все умерли!
И еще турок положим!
Гляди-ка ты, хоть и итальянец, а человек понимающий! Наливай!
Маре белла донна…
— Андрюша! Гриша!!!
Варя повисла на шее у одного, у второго, расцеловала обоих в щеки. Мужчины обняли ее в ответ.
— ДЯДЯ!!!
Наташа вообще налетела ураганом и повалила дядюшку на скамеечку.
— Я скучала!!!
Андрей Иванович даже выбраться не попытался.
— Я тоже скучал, Наташенька! Ужасно скучал!
— А что ты мне привез? А Кешке с Ванькой?
Варя улыбнулась, глядя на эту картину.
Вот маленькая вредина! Веревки из дяди вьет!
— Наташа!
— Ну, мааааам!
— Подарки в карете, — тут же согласился изрядно притоптанный братец.
Варя покачала головой.
— Своих тебе надо, братик. Будем заводить?
— А принцесса есть? Ты обещала принцессу, на меньшее я не согласен, — злопамятно припомнил сестрице Андрей Иванович.
— Найдем, — не стушевалась Варя. А что?
Революция начнется — их столько побежит! На любой вкус и цвет!
— Вот когда найдешь, тогда и приходи, — брат все же встал со скамейки, поднял Наташу на руки и потащил в дом. — Хватит валяться! Выскочила в одном платье, еще замерзнешь, ноги промочишь…
Варя поглядела на Гришу.
— Ты как? Как тебя Летти отпустила?
Гриша пожал плечами.
— Как-как… как я там останусь, когда все вы здесь? Изведусь же! А им там сейчас есть, чем заняться.
Варя улыбнулась.
— Расскажешь?
— Конечно. Брат ваш приезжал, кстати.
— Иван? — сообразила Варя. Как-то она про него забыла… — И как он тебе показался?
Что-что, а в людях Григорий разбирался отлично.
— Какой-то он… завидущий. Чай, не его, а все равно глазами по сторонам так и стрижет, так и косит, как кот на сало!
Варя задумчиво кивнула.
Иван в ее памяти вообще никак не отпечатался. И не приехал, не написал, когда она чуть не померла… ему наплевать на сестру? Вполне возможно.
Она примерно помнит, какой была. Она б от такой сестрицы тоже держалась подальше.
Ладно, сразу судить не будем. Приглядимся.
— Вот-вот, барыня. Ты приглядись, а то у таких ручонки липкие, — поддакнул Гриша. Вслух она, что ли, рассуждала?
Да черт с ним с Ванькой!
Сейчас у них дела и поважнее есть! Скоро уже возвращаться в Париж!
— Нам нужна свобода! Я был в Америке, там все совершенно иначе! Там нет короля, там страной управляет народ, там есть конституция!
Глаза маркиза горели.
Талейран смотрел на де ла Файетта с определенной иронией.
Дурачок.
Фанатик.
Но… его слушают. И это может привести к определенным последствиям.
— И что вы предлагаете, дорогой маркиз?
— Я считаю, что королю нужна помощь! Разве вы не видите, что творится? Двор погряз в пошлой роскоши и бессмысленных праздниках, деньги тратятся не на государство, а на новые бриллианты для короля, на его родственников… так нельзя! Люди голодают! Наша промышленность терпит крах! Англичане нас просто давят своими товарами, у нас разоряются заводы, фабрики, люди остаются без работы, глодают, а одно платье придворной дамы стоит столько, что сотне семей хватило бы год прокормиться.
Это де ла Файетт, конечно, приврал, но смысл был именно тот.
Действительно, неладно было в прекрасной Франции. И погода подвела, то гусеницы шелкопряда погибнут, в ущерб шелковым фабрикам, то мороз посевы выбьет, и люди действительно голодают, нищенствуют…
Правда, до законов прекрасной Англии, в которой за бродяжничество вешали даже детей, Франция еще не дошла. А вот до кипения постепенно доходила. *
*- да-да, гуманная Англия. Особенно тюдоровская. Прим. авт.
Маркиз был просто первой ласточкой.
Он произносил свои речи то там, то тут, он сеял семена ветра, и буря уже проснулась, Талейран уже чувствовал ее всей шкуркой.
И все чаще вспоминал слова странной гадалки.
Власть… то пьянящее чувство, когда твое слово решает судьбу народов, когда по твоей воле поднимается и стихает буря, когда за твоим плечом смеется красноглазый Сет — ты мечтаешь об этом. И можешь получить многое, но сколько заплатишь? Чем ты готов платить? Кем готов платить?
Главное — быть осторожным и хитрым. А ветер… ветер вознесет его на вершину власти. Можно и попробовать поддержать маркиза, в конце концов — он прав! Он ни в едином слове не лжет! А король ничего не может, не хочет, не будет, в конце концов, делать!
Так что…
Не упусти свой шанс, Талейран!
Твоя участь — править Францией.
Три письма определили во многом ход весенней кампании.
Князь Шаховский написал Дерфельдену о том, что турок слишком много.
Дерфельден написал о том Румянцеву, князь письмо прочитал, и приказал идти вперед. Чего их считать, их бить надо!
Дерфельден скрипнул зубами, но к Шаховскому на соединение выдвинулся. А заодно захватил и пушки, о которых тот просил, и позаботился об имуществе одного скромного артиллериста.
Телега с зарядами.
Наполеон на большие пушки почти не замахивался, так, сделали они с кузнецом один большой, для двадцатифунтового единорога, но только один. Для трехфунтовок и шестифунтовок проще сделать было, а тут… чисто из интереса, размер и заряд подобрать. Попробовать.
Получиться — получилось. Но слишком снаряды выходили большими и дорогими. Проще было десять трехфунтовых сделать.
А Ибрагим-паша, получив отчет от своего авангарда, наступать не решился. У страха глаза велики, его дели, те два десятка, которым удалось удрать, рассказали, что русских МНОГО! И они опасные!
Так что Ибрахим-паша отписал Якубу-аге. И тот повелел отряду идти на усиление, чтобы совместно бить русских.
Австрийцы, узнав о том, что турки двигаются от Фокшан, храбро начали отступать к Бакеу. Русские даже не плевались уже на «союзничков», таких бы туркам подарить. Ни стащить, ни покараулить — ни на что не гожи, только и знают, петухи разодетые, как к императрице на пузе ползать, да о помощи клянчить. Спеси на рубль, удара на копейку.
Дерфельден скрипнул зубами, понимая, что союзники просто подставляют его под удар турок. Но…
Румянцев приказал.
Надо драться.
И турки скоро придут…
Мария-Антуанетта могла и не додуматься. Подсказал Ферзен.
— Любимая…
Уж что-что, но не видеть, как постепенно начинает закипать город, он не мог. Не знал, когда рванет, но что взрыв будет, даже не сомневался.
Но когда?
— Да, счастье мое?
Ханс смотрел затуманенным взглядом.
Ах, как же мало надо для счастья любящим. Вот она, его королева, рядом, и пусть весь мир подождет. Но… приходится говорить и о делах, будь они прокляты!
— Если начнется… если в городе случатся беспорядки, сюда прорвутся не сразу.
Королева медленно кивнула головой.
— Да.
— Я постараюсь быть здесь, как можно скорее. Но надо будет найти место, чтобы спрятать детей.
— И что-то из драгоценностей, — согласилась Мария-Антуанетта.
Кто о чем, а она подумала и о своих жемчугах, и о камее, и о перстнях, и… да у нее столько украшений! Дарить их всякой черни⁈
— Нас не тронут, не сразу, это я знаю. Но ты прав, любимый.
Ханс это и так знал.
— Если у тебя есть, кому из слуг довериться…
— Есть, но мы сделаем лучше. Я покажу тебе, куда я сложу все украшения. Вставай, пойдем.
Любовник послушно поднялся. Королева накинула на себя легкий пеньюар, но вместо того, чтобы выйти вон из спальни, подошла к двери в гардеробную.
— Идем. Здесь нет слуг.
Они и не встретили никого, ни в комнатах, ни на лестнице, ни в коридоре, в котором висели старинные портреты. Мария-Антуанетта подошла к стене.
— Смотри.
Ханс и смотрел, и слушал, как едва слышно скрежетнуло там, внутри…
— Это…
— Это не сейчас сделали. Это давно, еще во времена Людовика Четырнадцатого.
— Король, переживший Фронду, — тихо шепнул Ханс.
— Да. Я иногда пользуюсь этим ходом. Но для нас важно другое…
Маленькая комната открылась в одной из стен только после нажатия на несколько замаскированных рычагов.
— Тут можно переждать. Не слишком долго. Но — можно спрятаться. Здесь я оставлю свои драгоценности. Ты прав, если моим детям понадобится… и все равно это будет лучше, чем отдавать все грязной черни.
— Я все сделаю, чтобы защитить тебя.
— Верю, Ханс. Верю. Но иногда судьба оказывается сильнее нас.
И по спине Ферзена словно перышком провели.
Словно кто-то и правда — услышал…*
*- ходы и правда есть. И потайные комнаты — тоже. По одному из ходов слуги и придворные и спасались, кстати говоря. И считают, что не все ходы обнаружили. Людовик Четырнадцатый был намного умнее потомка. Прим. авт.
— Вы мне что предлагаете, князь?
Виллим Христофорович смотрел на Шаховского с определенным недоверием. Ну, не было у него возможности поглядеть, КАК действуют свежеизобретенные снаряды. А вот князь оценил.
Пятьсот всадников.
И ушло-то из них совсем немного!
Если б речь про обычную картечь, там не такой был бы ущерб, не та сила, не тот разлет, а вот ЭТА!
Страшное оружие!
И отстаивать его князь был готов хоть грудью, хоть как! А почему нет?
Николаю Леонтьевичу тридцать лет! И в чинах и званиях ему расти самое милое дело, а тут такой великолепный вариант! И оружейника продвинуть, и самому повыше встать!
— Виллим Христофорович, я вас душевно прошу, дайте нам с Наполеоном выбрать место для батареи. Кровью нехристи умоются! Снарядов у нас хватит, мы им кровавый ад на земле устроим!
— Ишь ты…
Князя Виллим Христофорович не слишком любил, считал трусоватым и не слишком талантливым, но когда тот сам рвется в бой? Грех не помочь?
— Хорошо, князь. Я вам, ВАМ лично подчиню батарею. И посмотрю на одно сражение. Справитесь — хорошо. Нет — не обессудьте.
— А мне большего и не надо, — кивнул Николай Леонтьевич. — Благодарствую, генерал!
Мужчины раскланялись, и Шаховской отправился в кузницы.
— Ну, что тут у нас?
Наполеон пожал плечами.
— Делаем. Благо, картечь дешева, но пока заряд, пока трубка… осторожнее надо. И конечно, перевозить придется аккуратно.
— Не подведи меня. Я за тебя перед Дерфельденом поручился, теперь нам обоим одна дорога.
Наполеон кивнул.
Одна — так одна. И лично ему хочется стать генералом.
Маленький домик на улице Феру радушно принял в свои объятия старых жильцов. Даже вроде обрадовался, вздохнул… впрочем, Варя на этом не остановилась.
— Андрюша, срочно ищем дом за городом.
— Опять будем на два дома жить?
— И жить, и продукты хранить. Когда тут веселье начнется, кушать нечего будет, а захочется. И нам, и лошадкам. И из города выбираться удобнее пешочком, и лошадок держать — там. Не тут.
— Варя, может тогда просто не стоило сюда ехать? В самую-то кутерьму?
— Андрюша, ты мне просто поверь. Состояния надо сколачивать именно в такие моменты. Тут главное — ноги унести. Но вот — мадам Изида хорошо откусила, ателье нам денежек принесло, Аляска… еще пару авантюр — и даже нашим внукам на жизнь хватит. Даже если попы от диванов отрывать не станут.
— А мы ноги-то унести успеем?
— Успеем, — кивнула Варя. — Обещаю. Только надо готовиться. Этот дом остается, потом еще один за городом, ателье… да, наверное, нам хватит. Пока. Так что Андрюша — на тебе дом. Гриша и Федя, пожалуйста, продовольствие, фураж, снабжение — на вас. Даша, ателье. Матвей тебе поможет. Тимофей и Игнат — оружие вас ждет. Много. С запасом. Разное. Пушки не надо, а остальное пригодится.
— Хорошо, барыня.
— Митчелл — тюрьма.
— Какая тюрьма? Зачем? — искренне удивился Митчелл.
Варя подмигнула ему.
— У тебя хорошо получится. Надо сходить в тюрьму. И завести знакомых среди тюремщиков.
— На кой пес?
— Потому что это революция, — пояснила Варя. — Какая тут пакость будет твориться — не знаю, но уверена, нам это понадобится. Кто угодно из нас может попасть в тюрьму, а искать знакомых потом — сложнее.
— А, вот оно что? Это как с теми русскими? — сообразил Митчелл. — Ну ты, леди…
— Я. Деньги есть, вот и займись делом, — Варя даже и не сомневалась.
Матвей тоже кивнул, поднялся со стула.
— И я займусь. Ты, барыня, права.
Варя ответила улыбкой.
— Конечно. Не пригодится — да и ладно! А если вдруг?
Второй раз упрашивать не пришлось, мужчины рассеялись по Парижу. Дом был найден, продовольствие и оружие обеспечено.
Тампль, Шатле, Консьержери и даже Венсенский замок!
По паре простых тюремщиков везде прикормили. А тем — что?
Наливают, да и хорошо. Не просят же ни о чем, и не собираются даже! Красота!
Сражение состоялось чуточку раньше, чем рассчитывал князь. Сначала седьмого апреля отряды Кара-Мехмет-Паши атаковали полковника Корсакова. Были разбиты, отброшены и потеряли два знамени.
После этого Кара-Мехмет отступил к Пуцени и соединившись с войсками Якуб-Аги двинулся вместе с ними к Галацу. Там они сделали передышку.
Дерфельден подумал, и направился вперед. Бить турок все равно надо, вот, почему бы и не у Галаца? Чем потом их отлавливать? *
*- в реальности турки у Галаца опять разделились, но сейчас могли и постоять. В этой реальности у них уже на одно поражение больше, людей меньше. Прим. авт.
Турки расположились у Сирета, по обоим его берегам. Дерфельден шел достаточно осторожно, так что на позиции прибыл только к пятнадцатому апреля.
Первый бой случился у местечка Максимень, войска Якуб-Аги стояли по обеим берегам реки, на одном берегу десять тысяч человек, при трех орудиях, на втором — три тысячи человек.
И как тут было удержаться?
Есть пушки.
Есть река. Есть турки на двух берегах, причем, достаточно близко к воде, более того, они даже паромы устроили, чтобы между собой сообщаться.
Есть снаряды…
И их хорошо бы опробовать.
Вот кто бы удержался на месте корсиканца?
Им очень повезло найти две галеры, речка в этом месте была вполне-вполне судоходна, далее — погрузить на каждое судно по десяток небольших орудий и снаряды — и не стесняйтесь, капитан. *
*- Сирет судоходен не во всех местах, но там было вполне-вполне. Да галере много и не надо. Прим. авт.
Кто бы отказался?
Попросту сплавиться по реке, обстрелять внаглую оба лагеря, высадиться чуть ниже по течению — и постараться отрезать путь бегущим на правом берегу. А чего их — отпускать?
Потом опять лови, опять бей… пусть отмучаются сразу!
Спать совершенно не хотелось, а ведь днем Наполеону даже подремать не удалось.
Но…
Бой!
ЕГО бой!
Если сейчас его снаряды себя покажут… ох, вот это будет здорово! По-настоящему!
Медленно, очень медленно, суденышки шли вниз по течению.
Вот и лагерь турок.
И с воды-то они как раз нападения не ожидали! По суше — да, русские собирались, они и придут, и нападут, ясно же, у них и егеря, и кавалерия. Так что были высланы дозоры, разъезды, а на воде никто и ничего не ждал.
Тем более — такого!
Одну пушку Наполеон приказал установить на носу и зарядить ядром. Мало ли, кто навстречу попадется, чтобы потопить, не тратя картечь. А вот остальные — только его снарядами.
И…
Несколько паромов и галер помехой не стали. Они просто решили, что это кто-то другой… река же! Сирет — судоходный, пусть и не весь, но товары так провезти можно, и лес по нему сплавляется.
Когда с бортов галер ударили новые снаряды — было уже поздно.
Десять выстрелов налево, десять направо. Наполеон учел, и что на правом берегу турок больше, поэтому туда поставили пару десятифунтовых орудий, чтобы хватило, и сейчас они разом выпалили.
И на берегу разразился АД.
Снаряды летели, пусть не настолько далеко, но ударяясь о землю, они разрывались. И картечь разлеталась во все стороны. Пушки были достаточно слабыми, но на двести-триста метров снаряды добивали. Ударялись о землю, картечь буквально перемешивала ее с воздухом, считай, один выстрел — и радиус поражения метров тридцать — сорок, а то и побольше. *
*- это ОЧЕНЬ усредненные значения, но если я буду описывать все ТТХ снарядов, тут как раз на книгу хватит. Прим. авт.
Люди просто падали.
Ночь наполнилась криками, стонами, воем… пока неповоротливые галеры проплывали мимо, пушки успели выпалить по три раза.
Якуб-Ага пал одним из первых. А вот не надо было шатер ставить почти у речки! Картечи тонкая тряпка была не помехой, несчастного агу просто перемешало с камешками и пулями.
Турки растерялись — и из темноты на них налетели казаки, рубя и правых, и виноватых.
Галеры причалили к правому берегу Сирета чуть пониже по течению.
Один из канониров посмотрел на Наполеона. Корсиканец весь дрожал, то ли от возбуждения, то ли от ледяного ветра…
— На-ка, выпей, капитан!
Глоток огненного пойла и правда согрел, но дрожать Наполеон не перестал.
Победа!
И какой ценой!
Определенно, за артиллерией будущее. Но бой еще не закончился!
Ядра Бонапарта сказали свое слово еще один раз, когда из темноты вылетели ошалевшие турки… кажется, от ужаса они бежали куда угодно. Не убежали.
Тут и двух выстрелов хватило, кто жив остался — сам в плен сдался.
Битва была закончена, не начавшись.
— Сколько турок убито, сколько взяли в плен?
Виллим Христофорович оглядывал поле боя с двойственными чувствами.
С одной стороны… они победили!
Турок тут стояло тринадцать тысяч! Русские их побили, при этом потери составили аж целых двадцать человек. И то больше кто по глупости налетел, кто по излишней лихости. Не все у турок были трусами, человек сто сражались отчаянно.
С другой стороны… ему и повоевать не удалось. Но — и ладно! Зато его люди живы! Это ж главное!
— Убито около восьми тысяч, — но еще не все подсчитаны, — полковник Сазонов улыбался, как кот, наевшийся сметаны. Вот казакам такое было очень по душе, — остальных в плен взяли. Может, сотни три и сбежало, по следам найти бы можно, но их теперь отлавливать — не отмоешься, — казак коротко хохотнул.
Считай — развлечение, а не битва!
Ночью налетели, пограбили, порезали, и никого почти не потеряли! Турки-то и сопротивляться не могли, кидались, кто куда!
— Жуткая вещь эта бонапарта — снаряд уже начали называть по имени изобретателя. — Убийца людей, — вздохнул Дерфельден. Но турки сюда ж не в карты сыграть пришли? Тем все и сказано! — Сам капитан где?
Наполеон, после бессонных суток, едва на ногах стоял. Часа полтора он проспал, но потом наступил рассвет, надо было вставать, возвращаться вверх по течению, а это уже сложнее, да и нервное напряжение сказалось.
Боя он не боялся. Но снаряды! Его детище!
Они с князем все на него поставили, и теперь… что скажет генерал?
— Ваше высокопревосходительство, капитан Бонапарт, по вашему приказанию прибыл.
Виллим Христофорович даже и не задумался.
— Благодарность тебе от меня лично, капитан! И генерал-фельдмаршалу про то напишу, попрошу для тебя пока орден. Чин могут сразу не дать, а вот орден — чем хочешь клянусь, выбью. Что до снаряда твоего… секрет хранить пуще смерти.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
— Изготовить таких снарядов побольше. Ты их для единорогов сколько сделал?
Наполеон вздохнул.
— Мы больше с трехфунтовками дело имели. Ваше высокопревосходительство, кто б мне большие пушки сразу доверил?
Дерфельден задумчиво кивнул.
— И то верно. Князь мне все бумаги по твоему снаряду прислал, я их отправлю Светлейшему и государыне, когда они решат, поди, и чин не задержится. А ты давай-ка, братец, поработай. Что тебе для снарядов потребно, найдем. И нужны большие. Поди, у них и разлет больше будет?
— Надо количество пороха подобрать, ваше высокопревосходительство. Я делал, конечно, но испытал только один раз, маловато это. А попробовать можно и на реке, чтобы не пострадал никто.
— Ну, долго мы тут не останемся, — Виллим Христофорович довольно улыбался. — Нам к Галацу идти, там Ибрагим-паша окопался. Вот, подумай, как бы его так удивить, чтобы не хуже было.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Дозволите идти?
— Иди, Наполеоне.
Одной артиллерией, конечно, войн не выиграть. Но разве ж плохо получилось?
Одна беда, у Галаца так хорошо не получится.
Или⁈
Река и там есть, рядом протекает, Дунай называется. Только вот добьют ли пушки от реки? Где там Ибрахим-паша окопался?
Надо выслать разъезды. Пусть посмотрят.
А Наполеону в тот вечер от казаков подарок занесли небольшой. Пару пистолетов, саблю с вызолоченной рукоятью, да несколько украшений женских. Они с турок трофеи собрали, а потом и подумали — над бы и артиллеристов отблагодарить. Ну и капитана.
Наполеон поблагодарил и взял. В хозяйстве все пригодится, хоть и есть у него оружие, лишним не будет, и украшения — маме подарит, сестрам. Леди Барбаре и Наташе — обязательно. Вот приедет после войны… а вдруг и правда — майором? Хорошо бы! И с орденами!
Александр Васильевич получил два письма.
Улыбнулся, направился в палатку почитать.
Сначала распечатал письмо от дочери. И долго сидел, перечитывал немудренные строки.
Любит его Наташенька. Любит…
И он ради своей дочери на что угодно пойдет, ради вот этого, родного, теплого, настоящего, которое на ручках лепетало, глазками ясными в глаза заглядывало…
Дитятко.
Родное.
Ко второму письму приступать хотелось меньше, но все ж надо.
Открыл, прочитал…
Мария.
Пишет, думает о нем, любит… вот что тебе надо, идиот⁉ Бери — и радуйся! И будет у тебя молодая жена, и детей тебе еще нарожать может — ты ж еще крепок, и у Наташи братья-сестры будут, и семья большая, все, как ты хотел…
Чего тебе еще⁈
Почему не пишешь, не едешь в Петербург, не признаешься в чувствах?
И не надо отговариваться перед собой, что боевые действия, что войска… ты не потому здесь сидишь. Вон, Потемкин еще из Петербурга не вернулся, ну, и ты мог бы, ты ж не солдат, ты генерал, и денег хватит, и кони найдутся — птицей долетишь! И мог бы ты все увидеть, услышать… мог!
Так почему — нет?
Ответ Александр знал, просто не нравился ему этот ответ. Вот никак.
Даже перед собой не хотелось сознаваться мужчине, что в самом главном бою своей жизни потерпел он сокрушительное поражение.
Поедет он в Петербург, но там же и Варинь… Варвара! И если она захочет увидеться…
Нет, этого Александр не хотел. Ран он не боялся, под пулями не кланялся, но тут… как быть, когда милое лицо искажается в презрительной гримасе? Когда нежные губы выплевывают ядовитые слова, которые ранят большее турецких ятаганов? Когда ты любишь, а тебя… полно, братец, да любили тебя когда-нибудь — или просто вышли замуж по договору?
Потому что родители так решили?
И все было игрой, все… и улыбки, и поцелуи, и радость от рождения Наташи, и Варин смех, и ромашки, и Наташа, такая смешная, на нетвердых ножках, среди цветов…
Больно…
На бумаге расплылась клякса.
Александр нахмурился и стер ее пальцем. Вот как в палатке жарко, аж вспотел! Надо Прошке потом выговорить!
Было — и прошло!
От ран оправлялся, и от душевной боли оправится. И Марии напишет, а почему ж нет? Может, потом, когда болеть перестанет, еще и в Петербург поедет! Не сейчас, конечно, чуть позднее.
Сейчас некогда ему!
Занят он!
Вот!
Но написать-то можно! Хотя бы дочери, а Марии завтра… или послезавтра! Как соберется!
И Александр решительно придвинул к себе чернильницу.
Свет мой, Наташенька!…