Церковь контролирует Систему, на руке рабский браслет, а завтра меня сожгут на костре. Все, чего я хочу — выжить и получить Систему. https://author.today/reader/559111
— Леди, ваша дочь отлично работает с ножом. У нее есть огромный плюс, левой рукой она работает так же хорошо, как и правой.
— Это важно?
— Это большая редкость, — объяснил Митчелл. Двурукий боец… и девушка! Вот где справедливость?
— Она учится с удовольствием?
— Будь она мальчиком, я бы не желал лучшего ученика, — вздохнул убийца. — Она девушка, но… я хотел бы подарить ей клинки по руке.
— Заказывайте, Митчелл, я оплачу, — кивнула Варя. — Только это должны быть клинки удобные и из хорошей стали, а не украшенные безделушки, да?
Митчелл кивнул.
— Я закажу, я знаю, у кого. И могу сам оплатить…
Варя махнула рукой.
— Митчелл, не надо. Вы не обеднеете, ну так и я не обеднею.
Райт кивнул.
Самое забавное, что Варя ему выделила ту долю, которую он считал потерянной. При бегстве с корабля он взял, сколько смог. Варя решила, что это неправильно, и чуточку переиграла ситуацию.
Своим людям она выделила по пять процентов каждому. Плюнула, и те же пять процентов выделила Митчеллу. Авансом.
Отрабатывать придется, но… если она в таком вопросе пожлобится — не надо! И из меньшего проблемы вырастали.
А деньги…
Заработает!
Убийца, умеющий работать с холодным и огнестрельным оружием, с абсолютно спокойным отношением к любым авантюрам — это тоже ценность. Беречь надо.
Митчелл такого не ожидал, но спорить не стал. Равно, как и остальные.
Барыня сказала — надо?
Значит надо. О чем тут спорить? Их доли не пострадали, а если барыне охота свои деньги отдавать — так то ее воля, барская. Надо?
Надо!
Общие темы нашлись достаточно быстро, про оружие мужчины могли говорить часами, обсуждали качество стали, баланс, отделку… Варя понимала в лучшем случае одно слово из десяти. Но если им надо?
У каждого же свои игрушки!
Вот, они с Дашей говорят про фестончики, ленточки, рюшечки, бантики… а у мужчин от этого набора глаза становятся стеклянными.
Хотя «Клеопатра» такой доход приносит!
Подражатели появились, и стараются изо всех сил, но кто первый, тот и сливочки снял. Так-то!
— Закажу, леди. Главное, вы не против.
— А должна? — не поняла Варя.
— Юным леди не принято носить оружие.
Варя вздохнула.
Мудрость родного мира она помнила. Если ты идешь с молотком, то по жизни видишь одни гвозди. Наташа и так, пожив с матерью, забыла про кротость и нежность. Не получится ли так, что она рано или поздно пустит оружие в ход?
С другой стороны, и что⁈
Один раз девочке уже досталось, судьба послала ей спасение в лице Наполеона (кому расскажи, Бонапарт спасает Суворочку, учитель истории в обморок бы ляпнулся, но судьба любит пошутить), но каждый-то раз на Бонапарта рассчитывать нельзя! Он вообще сейчас в России!
А у них во Франции будет революция.
Вопрос. Если Наташа кого-то прирежет во время революции — это вообще заметят?
Да, но если она будет при этом орать «Либретте, эгалите, фратерните», ее еще и похвалят. Проверено историей. Пусть режет.
Хорошего человека она точно убивать не будет, а гадом больше, гадом меньше…
Ребенок?
Варя хмыкнула, вспоминая родной мир.
Водку пить до четырнадцати нельзя. Разврат нельзя. Это правильно. Но убивать-то можно и безнаказанно! А почему?
Кто его знает. Варя ни одного закона не писала и не собирается, так что не ей и судить.
Главное — Наташа будет в безопасности. Остальное ее волнует намного меньше.
Нельзя давать ребенку оружие?
Нельзя если он не умеет им пользоваться. А если умеет, и если на дворе революция… тьфу два раза на всех моралистов! Пусть хоть с гранатометом ходит! Целее будет!
— Митчелл, заказывайте ножи. А для меня, — Варя подумала, а потом набросала проект из родного мира.
Митчелл пожал плечами.
— Интересная штучка.
— С ножом я работать все равно не научусь, но хоть беззащитна не буду. И рукоять делайте черную, хорошо? Попроще, без всяких… красот. Что-то удобное, шершавенькое, чтобы из ладони не выскальзывало.
— Сделаю, леди.
Митчелл ухмыльнулся и удалился.
Варя вздохнула.
Может не стоит лезть в Париж?
Но… почему ей кажется, что НАДО⁈
Нет ответа. Просто — надо.
Россия казалась Летиции огромной и холодной.
Но дом был уютным, встретили ее ласково, слуги были исполнительными и расторопными, и ломаный ее русский старались понять. А коли так, то и жить можно.
Синьор Андрэ возил их несколько дней по Москве, показывая, где и что, рассказывая. Летиция смотрела, запоминала.
Пока они решили нанять для детей пару учителей, пусть русский язык осваивают, читать-писать учатся, да и сама Летиция тоже в стороне не останется. Год они поживут спокойно, а то и поболее, а там, как Андрэ и синьора Барбара вернутся, и со своим поместьем помогут.
Деньги?
Окститесь, синьора, еще Прозоровские с гостей деньги не брали!
Летиция устыдилась, пообещала себе отплатить добром за добро, и успокоилась. Если приглашают, значит, могут себе это позволить.
Только вот… как же она одна тут останется?
Грегори решительно собирался в Париж.
Барыня там без него! А он же так не может! И ведь не о любви речь, о службе. О добровольной службе! Летиция даже позавидовала немного.
Такая преданность…
Впрочем, Грегори как-то рассказал их историю.
По его словам, они с Тимофеем и Федотом (ох и сложные ж имена!) служили в армии, долго служили, потом пенсия пришла, а Григорий и Федот еще и покалечены, списали их… считай, не жили — доживали. А барыня их и из нищеты вытащила, и службу дала, и деньгами не обижает, и относится уважительно, да не играет, а взаправду — за такую ее люди горой встают!
Летиция кивала. А ведь и правда, в доме синьоры Барбары не было такого, что кого-то на кухне кормили… ее люди все вместе, за столом, и синьора сама не против о ком-то позаботиться, и накормить, и поговорить…
Уважение.
Много это или мало?
Наверное, очень много, если большая часть людей на такие вещи не способна. Ни других не уважают, ни себя. Хотя и справедливость тоже в жизни редко встречается.
Жаль, что Грегори не может остаться. С ним спокойно.
Ничего.
Она подождет.
Грегори уверяет, что это ненадолго, барыня говорила — не более года. А это совсем немного. Хватит, чтобы выучить русский язык, чтобы в подданство местное перейти, чтобы оглядеться — только успевай, поворачивайся!
Джузеппе тоже при деле будет, он здесь аж расцвел.
Вот ведь… слабоват ее старший сын, место главы семьи не для него, но как второй, как управляющий — он идеален. И доволен, и счастлив, и про вино забыл. И малышам тут нравится, и Наполеоне пишет — что еще матери надо для счастья?
И Летиция мягко улыбнулась, глядя на белоснежные снега.
Красивая страна.
Гостеприимная.
— Филька! Нашел я тебе невесту!
— Невесту? — Филипп Эльмпт досадливо сморщился. — Батюшка, к чему⁈
Какую-растакую невесту? Он только жить начинает, не нужна ему никакая невеста!
Иван Карпович от души приложил сына тростью пониже спины. Ну, куда дотянулся! Вырос, детинушка, а ума не прибавилось.
— Представь себе, не абы кто, дочка Суворова!
— Это того самого? — не слишком заинтересовался Филипп.
— Да. Так что будь любезен — ближайшие три — четыре года чтобы ни звука, ни писка. Понял? Сашка к тебе приглядываться будет, вот, чтобы не сорвалась выгодная невеста.
Филипп сморщился еще сильнее.
Еще и приглядываться!
Он что — косой? Кривой? Тупой?
К нему еще приглядываться надо? Да он…
Получил второй раз тростью по думающему месту — успокоился.
— Отец, я же…
— Ты же. Филя, ты пойми, у нас сейчас выбора особого и нет. Императрица злопамятна, и сестры твои хорошей партии сделать не могут, и тебе я невесту не найду никак.
Ну…
Было.
Додуматься надо, Сонька и эта дура Дивова, а еще пара дураков нарисовали карикатуры… это ж надо — на государыню!
Екатерина, конечно, головы рубить не стала, но Соньку лично высекла и обеих дур от двора удалила. И сейчас Эльмпты были, мягко говоря, не в почете.
Ты-то, может, и не дурак. Но ты — брат дуры.
Ты можешь доказать, что умный?
То-то же…
А женить парня надо. И Суворовская дочь тут не худший вариант. Воспитывается в Смольном, дрессировать ее там будут на совесть, к жениху она будет почтительна и приданое за ней уже сейчас дадут хорошее. А еще — она единственный ребенок у своего отца.
Сын-то есть, но…
Суворов прошение о разводе подал. И зная его характер — он своего добьется. Или хотя бы все оставит дочери, что тоже приятно. Филя это понял быстро, свою-то выгоду он всегда учует.
— Ну…
— Женишься, да и живи, как дальше пожелаешь. Просто пока — нишкни!
Филипп задумчиво кивнул.
Сложно ли отказаться от пьянок и гулянок? Не так, чтобы очень, когда тебе гулять не на что, а приглашать особенно и не спешат. Охота ли связываться с опальной семьей?
Может, и простит императрица, а может, и ты попадешь за такое общение.
Соньке и родители добавили, да что уж теперь толку?
Нашла на кого непристойные картинки рисовать, идиотка!!!*
*- если что, в то время эротические рисунки пользовались популярностью. И Софья — дура. Но Екатерину лично я понять могу. Прим. авт.
— Хорошо, отец. Я согласен.
— Вот и ладно. Пожалуй что, поезжай-ка ты, как отпуск будет, в Петербург, да в Смольный зайди.
— Зачем?
— С де Лафон поговори. Может, и разрешит тебе с будущей невестой увидеться? Или подарок ей какой передать…
— Зачем?
Иван Карпович горестно вздохнул.
Родилась орясина, соображения, что у бревна. Вид-то бравый, мундир, опять же, выправка, на женщин сие завлекательно действует, Филипп и улыбнуться умеет, и поглядеть как надо, с бабами у него проблемы нет. Но ведь это — не баба!
Это будущая жена!
Ее заранее дрессировать надо! Приучать к себе, приручать, как злобную собаку.
Влюбленная дура — вдвойне управляема.
Вот и влюби ее в себя, сложно тебе, что ли?
Филипп поморщился, но правоту отца признал.
— Хорошо. Съезжу.
— Вот и ладно, — согласился отец. — Приложи усилие.
Осталось только уговорить невесту. Хотя… чего там девчонку уговаривать? И так, считай, дело слажено.
— Боже, нет!
— Крепитесь, мадам, все в руках Всевышнего.
— Не верю! Просто — не верю!
Мария-Антуанетта разрыдалась, и выбежала из комнаты.
Людовик Шестнадцатый посмотрел на своего личного лекаря.
— Вы уверены, ле Моннье?
— Да, ваше величество.
Король словно ссутулился сразу, сгорбился, почти упал в кресло. При жене он еще как-то держался, а вот сейчас…
— Господи, за что караешь⁈
Сына, первенца, дофина Людовик любил безмерно. И слова доктора потрясли короля до глубины души.
Увы — приговор в те времена. Туберкулез.
Кровохарканье. Лечению не подлежит. Жить мальчику оставалось считанные месяцы.
Людовик спрятал лицо в ладони. Лекарь молчал.
А что тут скажешь? «Бог дал — Бог взял»? За такое и канделябром получить можно. И справедливо.
— Ваше величество, я сделаю все возможное и невозможное.
— Я верю вам… Оставьте меня. Идите к королеве вы ей сейчас понадобитесь.
Лекарь признал правоту его величества и отправился к Марии-Антуанетте. Ложка темной, остро пахнущей настойки погрузила несчастную королеву в спасительное беспамятство. Но…
Но любое забытье рано или поздно пройдет. А болезнь останется.
Королева и так сама не своя после смерти маленькой дочери, потом она вроде как утешилась, развеялась, а сейчас вот…
Опять!!!
А Мария-Антуанетта всхлипывала во сне. И слышалось ей страшное:
— Королева, жизнь, здоровье, сила…
Сверкала алыми глазами золотая змея, и сжимала, сжимала ее в своих ледяных металлических кольцах. И блестели каплями яда острые клыки.
Не вырваться.
Не спастись…
— Королева, жизнь, здоровье, сила…
Вот чего Иван Прозоровский не ожидал в родном доме, так это застать брата.
Андрей же был в имении!
Пил, пока сил хватало… Иван, честно говоря, на брата и не надеялся. Видно же, спивается Андрейка, меры не знает! Он вообще о родственниках был невысокого мнения.
Андрей — пьяница.
Варька — дрянь блудливая, да еще и тупая.
А вот сам Ваня… он может немного подождать! И стать князем Прозоровским. Это же хорошо?
Еще как!
Конечно, после смерти отца, все достанется Андрею, но… это картины не меняет. Если Андрей еще женится, если решит… если кто-то за него еще и замуж выйдет! А это — вряд ли! Так что все Ване и перейдет, когда братец допьется до могилки.
Ваня побывал в имении, понял, что вкладывать туда много, да еще и имение выкупать из заклада, и подумал, что надо искать богатую невесту. Может, не очень красивую или умную… неважно! Он не Варькин дурак, он-то свою жену в руках удержит!
Главное — хорошее приданое. А уж там…
Выкупит имение, будет потихоньку следить, чтобы оно доход приносило… надо управляющего уже сейчас подобрать, отцовский Ваню не устраивал. А брату он потом отпишет. Наверное.
Но когда Ваня прибыл в отцовский дом, его ждал неожиданный сюрприз.
— Барин Андрей дома?
— Да, барин, — служанка присела, имитируя реверанс, и удрала куда-то.
— Ну… пойду поздороваюсь…
Иван открыл дверь кабинета. Андрей стоял у окна, к нему спиной, смотрел куда-то вдаль, за отцовским столом сидел достаточно молодой мужчина, рядом с ним еще один, который медленно зачитывал ему… завещание отца⁈
— Что тут происходит⁈
— Ванька? Никак — ты?
Андрей развернулся от окна, и у Ваньки вырвался протестующий писк.
Это — что⁈
Это вообще как⁈
Свет, бьющий в спину, не скрывал главного факта — Андрей выглядел поразительно молодо и подтянуто. Куда-то исчезла и одутловатость от вина, и красная сеточка в глазах, и фигура снова стала подтянутой, а движения легкими.
Знал бы Ваня сколько пришлось за последнее время побегать его брату, он бы не удивился. Да и вино… как его пить, когда рядом и Варя, и Наташа, и так обе смотрят — сквозь землю от стыда провалиться охота! Совесть Андрей еще не пропил, иначе б ему на письмо племянницы плевать было. А он приехал, с Варей ругался, Наташу забрать уговорил — как тут при девочке свиньей валяться в грязной луже?
Три года без вина, активная жизнь на несколько домов, поездки то туда, то сюда…
— Ты чего — удивляешься? — выражение лица у брата было такое, что Андрей невольно рассмеялся. — Не надо.
— Н-но к-как⁈
Андрей развел руками.
— Так получилось. Синьор Джузеппе, Степан Иванович, вы продолжайте, мы с братом поговорим в другом месте.
Мужчины переглянулись, кивнули — и принялись дальше разбирать бумаги. Андрей подцепил братца за локоток и вывел из кабинета.
В гостиной Ваня упал в кресло, посмотрел на графин с чем-то красным и плеснул себе. Выпил и тут же отплюнулся.
— Тьфу! Это — ЧТО⁉
Красное оказалось чуть сладкой жидкостью с виноградным вкусом.
— Компот из винограда, вишни и яблок, — вздохнул Андрей. — Налей мне тоже.
— А вино где⁈
— Приказать тебе принести?
— Мне⁈ А ты⁉
— А я не пью.
— Вообще⁈
У Вани от шока язык начал работать быстрее головы. Но кто бы в такое поверил⁈
— Варя не одобряет, — вздохнул Андрей, вспоминая, как после первой же попытки выпить сначала его отставники в бадье с холодной водой прополоскали, а потом еще сестра битых три часа нотации читала. А нечего ребенку плохой пример подавать!
Детям!
ТРЕМ!!!
И плевать, что два еще в колыбели! Чего они нанюхаются! Кошмар!
И ведь это могло быть каждый раз! Нет, лучше — не пить! А потом и перехотелось как-то… некогда стало.
— ВАРЯ⁉
— Вань, ты чего приехал-то? — Андрей налил себе компота и пристально поглядел на брата. Не получалось у них в детстве близкой дружбы, вроде и немного — шесть лет разницы, но уж больно пакостным был Ванька. Вечно доносил на брата и сестру, кому ж такое понравится?
— Узнать, что с имением. Что с домом.
— Ничего особенного. Долги отцовские я выплатил, имение больше не в закладе. Дом отремонтируют, а имение… определим, чем там лучше заниматься, да и начнем. Я как-то не думал, что тут выращивать лучше.
— Выращивать…
У Вани концы с концами не увязывались.
— А откуда деньги?
Даже без Вариного предупреждения Андрей не стал бы раскрывать всех секретов. Перебьется братец.
— Друзья дали.
А что — нет?
И друзья, и дали, правда, не знали кому. Но это уже детали.
— А отдавать как?
— О том не твоя печаль.
Ваня подумал, и зашел с другой стороны.
— Ты теперь в имении будешь жить?
— Буду. После ремонта.
— А пока…?
— У друзей поживу.
— А… это кто?
— Мои управляющие. Синьор Джузеппе Бонапарте отлично разбирается в цифрах, у него ни один грош не пропадет. А Степан Иванович, в свою очередь, поможет ему с документами. Джузеппе русский язык учит, но на это надо время.
Иван только головой покачал.
— А Варька где?
— А тебе она зачем?
— В свете спрашивают, а я и не знаю, что ответить.
— Так отвечай правду, что не знаешь, — ухмыльнулся Андрей Иванович. — Вань, спасибо тебе за заботу, если помочь захочешь, буду рад. И долю наследства тебе с радостью выделю, мы же братья! Только давай сначала имение хоть как поднимем, не долгами ж делиться?
— Долю выделим? — заинтересовался Иван.
— Ты — Прозоровский. Думаешь, не понимаю, чего ты до сих пор служишь? Но сейчас деньги есть, сможешь и землицы прикупить, и жениться на ком захочешь.
Иван застонал.
— Андрей я тебя не узнаю.
— Я и сам себя порой не узнаю. Но мне нравится, — отозвался возмутительно помолодевший и довольный брат. — Сейчас не будем мешать управляющим, потом посмотрим, что от отца осталось, выделим тебе долю, да сходим, документы выправим.
— Не жалко тебе будет?
Андрей вспомнил, какая сумма у него есть, и улыбнулся еще шире.
— Ваня! Для родного брата — не жалко!
Особенно такой мелочи. Для него эти долги — не расход, а так, игрушка! Сколько они с Вариной затеи получили — еще и правнукам хватит!
— Не узнаю тебя.
— Тогда выпей компота. Помогает.
— Тьфу, — содержательно ответил Иван.
Но компота выпил.
Не помогло. Реальность отказывалась возвращаться в привычные рамки. Наверное, не то выпил.
— Вызывала, государыня-матушка?
Взгляд у Алехана по-прежнему был дерзким. Волчьим.
А что ему стесняться, если вот эту женщину он сколько уж лет знает? Да не просто так, а еще и на ощупь?
Было, многое было, чего уж теперь-то институток изображать?
Екатерина улыбнулась в ответ.
Алехана она не любила. Притворяться при нем получалось плохо, а себе врать — еще хуже. Если Гришеньке (обоим) можно было рассказать про мужа-изверга, то перед Алеханом она стояла, как голая. Какой там изверг?
Просто плевать вам было друг на друга. Но у него была власть, а у тебя не было. А хотелось. Вопрос стоял так: или ты ударишь первая, или когда-то избавятся от тебя. Может, не сейчас. Но — избавятся.
Екатерина стесняться не стала. Петр промедлил, дрогнул, ну и…
Неважно!
Она старательно выкидывала из головы все лишнее, и о Петре, и об Иоанне Антоновиче, только вот не под взглядом умных светлых глаз Алехана. О, нет!
— Вызывала, Алешенька. Проходи, поговорить надо.
— Никак, случилось чего?
Под настроение Алехан мог поиграть. Но вот именно сейчас не хотелось. Чего позвала? Проблемы какие? Так говори прямо!
Преданность Екатерине Алехан, кстати, гарантировал. Просто потому, что никто другой ему столько не даст, сколько дала она.
Никто.
— Знаю, не любитель ты, а все же почитай.
Екатерина начала с одного из рассказов.
Алехан послушно взял листок, пробежал глазами, сощурился хищно.
— Это где ж такое, матушка? Кто рассказал?
Екатерина кивнула, словно в задумчивости. Вот именно. Алехан именно то слово употребил. Рассказал. Не сочинил, а записал услышанное или увиденное.
— Думаешь, то на самом деле было?
— Кажется мне так, матушка.
— Тут такого много, — рука Екатерины легла на стопку листов, ей из Парижа прислали все, что нашли. — Я для тебя приказала копии сделать.
— Благодарствую, матушка.
Что-то такое в этом рассказе было. Словно влетел во дворец ледяной северный ветер, коснулся крылом, бросил в лицо горсть снега, и донесся издали горестный волчий вой…
Давно забытое ощущение.
— А теперь и всю историю послушай.
Слушал Алехан спокойно.
— Думаешь, не мошенники, матушка?
— Не знаю я, что думать, Алешенька. И неглупые люди им доверились, и деньги они выплачивали в срок, и вот ЭТО… не написать такое, не побывав ТАМ! Вот и хочу, чтобы ты посмотрел, свое мнение составил, да ко мне и пришел.
Алехан послушно сгреб листки, поклонился, да и пошел.
Читать.
Интересно же! Сейчас так не пишут, а ему интересно!
— Руби мне голову, матушка, но что-то там есть. Неспроста это.
Пару дней спустя Алехан опять стоял перед Екатериной. И глаза у него были уже чуточку другими.
Потянул старого волка северный зов, поманил за собой… словно пение стаи разнеслось под сводами графского дворца.
— Не пишут у нас такого-то, матушка. И слишком это… жизнь!
Екатерина кивнула.
— Вот и мне так кажется. Неспроста это. О живых людях, о настоящем… не Ариадны и Дафны с Орестами да Пилатами, а живое, настоящее, только вот руку протяни…
— Кто-то и протянул?
— Сам ты все понимаешь, Алешенька. Мне бы знать надобно, кто за тем стоит. Понятно, Аляску никому мы не отдадим, сами освоим, но когда такое… беспорядок сие!
Алехан задумчиво кивнул.
— Похоже, государыня. А от меня ты какой службы ждешь?
— Люди эти из Парижа вроде как в Америку отплыли. Вот, когда б тебе вздумалось туда сходить, да разузнать, что, да кто, да как… а может, кого надо и сюда привезти?
Алехан усмехнулся.
— Пожалуй что, матушка. Даешь дозволение?
— И дозволение дам, и корабли, и денег выделю. Самой интересно!
— А когда это мошенники окажутся?
— А ты найди, Алешенька, да расспроси ласково, ты умеешь. Чай я, тебе все расскажут, даже то, что раньше и не знали. Когда то взаправду, мне знать надо, кто это затеял, да кто прибыль получил, с кого спрашивать за наглость! А когда мошенники, им понятно, поделом, а мне, ты уж будь другом, привези того, кто рассказы эти написал. Талантливый же человек!
— И то, государыня. Все узнаю, будь покойна.
— Когда ты за это дело возьмешься, Алешенька, буду.
Алешенька и взялся. Все ж интереснее, чем в имении сидеть! Вон, Гришка помер, Федьке кроме хозяйства не надо ничего, Ванька пьет, Вовка… ну, младший он и есть младший. Взять, что ли, кого с собой?
Федька пусть о детях заботится, а вот Вовку, пожалуй что, и можно! Пусть мир посмотрит!
Мария-Антуанетта не была дурой.
Взбалмошная, легкомысленная, капризная, не слишком развитая эмоционально — это все было. Ну, не умела она сопереживать и сострадать! Кого не били, у того и не болит!
И осознавать, как ее поступки выглядят в глазах других людей — тоже.
Ей деревенька, а крестьянам хуже пощечины. Она играется в шелках, а им детей кормить нечем!*
*- про потемкинские деревни пишут. Про Версальскую — не? Как коронованная мадам решила в деревенскую жизнь поиграть. Крестьян, вообще, понять можно. Прим. авт.
Но глупой она не была. Ум у нее был, и решительности хватало, главное, не забыть, что решила. Да куда уж тут забудешь, если любимый сын, первенец, кровиночка…
Луи-Гийому королева верила.
Успела убедиться.
Ле Моннье уже два года, даже чуть больше, был личным лекарем их величеств, и небезосновательно.
Королева проснулась, когда уже наступил полдень, и лежала в кровати. Смотрела в потолок.
В комнату просунулась фрейлина, Мария-Антуанетта швырнула в нее подушкой, и та исчезла. Вот сейчас королеве ни с кем не хотелось разговаривать.
У нее включился и заработал на полную материнский инстинкт.
У нее остается двое детей. И если то, что сказала странная женщина, правда, то…
Да. Все плохо.
О дочери можно не волноваться, гадалка сказала, что та останется в живых. А вот сына убьют. Наверняка, мальчика в живых не оставят… у него же будут все права на трон. Да-да, и историю Мария-Антуанетта тоже отлично знала. Просто Карлу Второму повезло, что его не было в Англии. Кромвель и его бы не помиловал, и возраст не остановил бы.
Что может сделать Мария-Антуанетта?
Плохо то, что она не знает, КОГДА надо делать. Да, гадалка предсказала, что все будет плохо. Но — когда?
В этом году?
В следующем?
Лучшим вариантом было бы незадолго до событий отправить сына в Австрию, к примеру. Там до него еще поди, доберись! Но…
Его же там не продержишь пять лет! И года-то не продержишь! И муж не согласится!
Мария-Антуанетта едва не зарычала от досады. Вылезла из кровати, подошла к комоду с завитушками и позолотой, и решительно открыла нижний ящик. Там, в груде всякого мелкого хлама, от которого и королевы страдают, лежал — ОН. Тяжелый золотой браслет в форме кобры с алыми глазами. Мария-Антуанетта забралась в кровать, приложила его ко лбу.
Холод металла успокаивал.
Вспоминаем, вспоминаем…
Бастилия рухнет. Ну, допустим. И потом их убьют.
Страшно…
Вопрос в другом. Сразу их убьют — или нет?
И… она говорила — народ ликует.
За что⁈ Боже, за что⁉ Она же ничего такого не делала, ее совесть чиста… нет, сейчас не надо об этом! Сейчас надо о том, как спасти детей!
Итак, если такой момент наступит, им надо будет бежать. Чем скорее, тем лучше.
Мария-Антуанетта перебирала в уме, к кому она может обратиться? С кем может посоветоваться?
И наконец махнула рукой, приказала позвать к себе принцессу де Ламбаль.
Мария не заставила себя ждать, вошла, поклонилась, королева махнула ей рукой.
— Прекрати. Сядь. Не туда, рядом со мной, на кровать.
Королевская спальня — большая. Но при желании подслушать можно везде. Впрочем, если сидеть рядом на кровати, а лучше влезть под одеяло, и накрыться им с головой, и задернуть балдахин, и шептаться — будет намного лучше. А что и кто подумает… не их это дело — о королеве думать!
— Ты знаешь про моего сына.
Не спрашивала, утверждала.
Мария-Тереза кивнула.
— Знаю. Все уже знают. Король приказал вас не беспокоить, дорогая мадам.
— Помнишь эту вещицу?
Браслет Мария-Тереза еще как помнила.
— Гадалка…
— Я не говорила тебе, что она мне предсказала, я говорила об этом только с мужем.
— Да, моя королева.
— Слушай.
Память у Марии-Антуанетты была не идеальной, но пересказала она все достаточно четко.
Мария-Тереза задумалась.
— Единственное, что мне приходит на ум — бунт? Как Кромвель?
— Ты помнишь, чем это кончилось для Карла?
— Да.
— Со мной могут хоть что сделать, но детей я обязана спасти. Хотя бы сына…
— Дочь?
— Гадалка сказала, что мою дочь не тронут. Но если получится, то и ее, да… мало ли что? Доверять ребенка озверевшей черни? Никогда!
Принцесса задумалась.
— Нам… нам нужен верный человек. Дорогая мадам, если вы мне доверяете…
— Если я с тобой разговариваю об ЭТОМ?
— Вы позволите говорить прямо?
— Да.
— Дорогая мадам, после разговора с гадалкой… вы же знаете, что она мне предсказала. Если я не выйду замуж, не уеду… я — не уеду. Но тогда на меня, именно на меня — полагаться нельзя.
— Почему?
— Меня убьют, дорогая мадам. Нам нужен кто-то еще, чтобы остался в живых, чтобы смог увезти детей… и да простит меня ваше величество, но королю об этом знать нельзя. Просто — нельзя. Он…
Мария-Антуанетта сверкнула глазами. Жаль — под одеялом видно не было.
— Говори, наконец! Клянусь — не обижусь, не скажу ни слова!
— Он слишком добрый и мягкий. И легко поддается влиянию. Вспомните, как легко им вертит Луи-Филипп! Он может опять засомневаться, когда надо будет бежать…
Мария-Антуанетта задумалась.
— Ты права, Мария. Ты полностью права. Но — кто?
— Нет, не так, дорогая мадам. Давайте для начала подумаем о другом. Куда бежать с детьми, а потом уже — кто?
— В Австрию, конечно. А кто… Ферзен.
— Хммм… почему бы и нет, дорогая мадам? Он вас любит…
Мария-Антуанетта пожала плечами.
Вот уж это и для нее новостью не было. У нее даже и было кое-что с симпатичным мужчиной. Ну и что? Мало ли, кто ее любит? Если говорить о той любви, которая зажигает сердце, о любви, ради которой сворачивают скалы — ее Мария-Антуанетта еще не испытывала. Она позволяла себя любить, отвечала на чувства других, а вот сама загореться не могла. То ли не дано, то ли не те огни — кто знает?
— Не уверена…
— Он неглуп, он не боится крови, он был на войне, он любит вас, он может увезти детей равно и к вам, и в Швецию… он — надежный, ваше величество.
Есть такое. Мария-Тереза к мужчинам приглядывалась, особенно к иностранцам. Кому ж умирать захочется? И к графу тоже — было. Но граф и правда любил королеву. *
*- почитайте про переписку графа с королевой. И про самого графа. Почему-то мне кажется, что он королеву любил — до самой ЕГО смерти. Прим. авт.
— Самое главное — на него сразу не подумают.
А вот это было верно. И Мария-Антуанетта согласно кивнула.
— Что ж. И еще — его уже признали моим любовником. Луи не встревожится, никто не удивится.
— И это важно, дорогая мадам.
Решение было принято.
— Андрей, и тебе не жалко?
По просьбе Андрея, на Ивана переписали вполне себе приличное имение, плюс Андрей выделил ему крупную сумму. Да что там!
Пятьдесят тысяч рублей!
На это Ваня много чего купить может!
Единственная оговорка — Андрей указал, чтобы было потрачено только на покупку. Земель, домов, крестьян… короче — не прогулять и не проиграть.
Иван и не собирался, но все равно.
Он же не дурак, дураки в генералы не выходят! Он видел, нет в действиях Андрея ничего такого… он не давит, не настаивает, он пусть неуклюже, но пытается позаботиться! И… что-то странное зарождалось у Ивана.
Сейчас он свободен!
Понимаете — свободен!
Может уйти со службы и заняться сельским хозяйством, как ему хотелось!
Может жениться на той, которая ему понравится,
Может… да что угодно может!
Брат ему просто так — берет и дарит целый мир. И… сестра?
Андрей о Варе так рассказывает — у него глаза горят! Но это ж Варька, дура блудливая.
Или нет?
Или — как⁈
Иван ничего не понимал. Словно сложил он себе картину мира, как витраж из цветного стекла, и тут через него что-то громадное проносится, и сидит он на полу, в окружении цветных стекол, и вот это самое, оно, к примеру, летающая корова. И к чему все приткнуть, и как в этом жить?
Непонятно!
— Андрей, а ты сейчас… чем займешься?
— По делам уеду.
Не то, чтобы Андрей не доверял брату, но… но кто знает?
— Не расскажешь?
— Прости, Ваня, это не моя тайна.
Иван состроил сложную гримасу. С одной стороны — интересно. С другой… и так много получил. Хочется, конечно, еще больше, но как-то так, чтобы без риска.
— Варю увидишь?
— Да.
— Поклон ей от меня передавай. Не знаю уж, что она с мужем решит, авось, и сложится что-то у них?
— Варя сказала, что сейчас не ко времени. Война закончится, думаю, встретятся, да сами и разберутся. Чай, люди взрослые.
— Все же… Варя…
Андрей махнул рукой, отметая все сомнения брата.
— Я в это не полезу, и ты не лезь, а то с двух сторон и достанется.
Иван и спорить не стал.
— Надеюсь, когда ты вернешься, мы с тобой посидим, выпьем, поговорим…
— Исключительно за чашкой компота. Или сбитня. Или чего-то подобного, — уточнил Андрей.
— Ради такого случая — прикажу повару. Хотя как можно отказываться от вина?
— Можно. Если рядом дети — им нельзя подавать дурной пример. А я как выпью… сам знаешь.
— Дети… да. Как там Варькин сын?
— Жив и здоров.
— Она так и не созналась, кто отец?
— Отец — Александр. И не советую говорить иного.
— Но он сам…
— Ваня. Не лезь.
Иван внял — и махнул рукой. Подумаешь, сестра! Да и шут с ней!
Расставались братья почти дружески. Да что — почти? Они так с детства не дружили.
Ивану, конечно, жутко любопытно было, но… ему еще на службу вернуться, а там можно потихоньку и невесту приглядеть, и поместье, и в отставку попроситься… столько дел впереди!
Руки чесались! Ах, как же интересно!
Ничего!
Год — он подождет.