Она стучит в 6:58, а я уже одет. Я пробежал четыре мили до рассвета, принял душ и прочитал несколько глав книги. Сон обходил меня стороной.

— Войдите, — говорю я с балкона, прокручивая в голове наш вчерашний вечер.

Дверь открывается и закрывается, но я заставляю себя не оборачиваться и смотреть на океан.

— Доброе утро, — говорит она тем же профессиональным тоном, что и в день заселения.

— Утро.

Поднос с завтраком и кофе скользит на стол, следом раздается хлопок разворачиваемого свежего белья. Она не комментирует прошлую ночь. Словно мне все приснилось. Простыня с резинкой хлопает о матрас, и она двигается быстрее, будто не может дождаться, когда сбежит от меня. Через несколько минут она поднимает с пола использованное постельное белье и забирает мои полотенца.

— Вам что-нибудь еще нужно? — спрашивает она из дверного проема, прижимая все это к себе.

— Все в порядке. Спасибо.

— Пожалуйста. Хорошего дня, Мистер Бэнкс.

Дверь щелкает закрываясь, прежде чем я успеваю ответить. Ее шаги удаляются по коридору. Сегодня утром она заскочила и выскочила — никакого пространства для разговоров о чем-то еще. Мне следовало бы радоваться, что она все упрощает. Может, я неправильно ее понял.

Я завтракаю на балконе, вспоминая, как она ела шоколад с малиной прямо с моих пальцев. Расстояние между тем моментом и сейчас — ну, день и ночь, полагаю.

К десяти я прочитал еще четыре главы, не запомнив ни слова, поэтому хватаю брелок в виде русалки и выхожу. Стены номера «Капитанский» начинают сжиматься, как и в моем угловом офисе. По пути я никого не встречаю. На набережной сегодня людно. Семьи толкают коляски, а пары гуляют в одинаковых солнечных очках и с пакетами из магазинов на Главной Улице. Парень играет на гитаре на песке, оставив футляр открытым. Я бросаю двадцатку в футляр, потому что он играет хорошо. Это приносит мне улыбку и более энергичный перебор.

Я обедаю у пирса, где местный уговаривает меня взять сэндвич с рыбой-махи и местное пиво под названием

«Солнечный Серфинг». Это лучше, чем половина ресторанов в Мидтауне.

Парень рядом спрашивает, я ли турист, и когда я объясняю, что здесь на лето, он рассказывает мне о скрытых жемчужинах, которые стоит посмотреть на острове. Оказывается, есть тайная тропа к водопаду под названием Тайная Бухта, куда ходят только местные. Когда он уходит, он пожимает мне руку, будто мы старые друзья.

В моем мире рукопожатие — это прелюдия к предложению, услуга — обычно аванс под долговую расписку, а доброта без мотива — концепция, которую я понимаю интеллектуально, но никогда не испытывал, кроме как здесь.

Никто на этом острове не знает моего состояния и того, что я управляю компанией с триллионным оборотом, которую построил мой прадед. Сейчас я просто парень в шортах для серфинга, который ест рыбный сэндвич. Я сливаюсь с толпой, и никто не задает вопросов. Надеюсь, так и останется.

На обратном пути к гостинице я прохожу мимо мятно-зеленого фургона «Фольксваген», припаркованного в конце набережной, с открытыми боковыми дверцами и встроенными в стены книжными полками. На боку яркими буквами написано «Соленые Страницы». У переднего колеса на пушистой лежанке спит миниатюрный голдендудель⁴. Я рад, что в пешей доступности есть книжный магазин — когда я дочитаю свои триллеры, мне понадобится что-то еще.

⁴ Голдендудель — помесь золотистого ретривера и пуделя; дружелюбная, умная собака с низкой линькой, требует регулярного ухода за шерстью и много внимания.

За туристическими лавками набережная выходит к магазинам с наживкой. Вдалеке, кажется, я вижу фермерский рынок.

— Мистер Бэнкс, — раздается за спиной низкий голос.

Я оборачиваюсь. В нескольких шагах стоит высокий парень с темными волнистыми волосами, одетый во все черное, хотя на улице девяносто градусов по Фаренгейту. Он моложе меня как минимум на десять лет и сложен так, будто регулярно занимается в тренажерном зале. Его янтарные глаза впиваются в меня.

Это Дэйтон Коупленд, он управляет компанией по управлению капиталом в Нью-Йорке. Я знаю его несколько лет, и он один из немногих людей за пределами моего ближайшего круга, кто узнает меня без костюма.

— Дэйтон, — говорю я, понижая голос и оглядываясь. — Кто-то тебя послал?

— Нет. Я здесь вырос. Параноик, да? — Он скрещивает руки, и его часы блестят на солнце. — Ты от кого-то прячешься?

Я закатываю глаза.

— Я не прячусь. Я в отпуске.

— На Острове Коконат-Бич? Я думал, Сен-Барт больше в твоем стиле. — Его тон почти скучающий. Мимо проходит семья, и я жду, пока они окажутся вне пределов слышимости.

— Слушай, мне нужно, чтобы это осталось между нами. Никто здесь не знает, кто я, и не должен узнать.

— Почему?

— Папарацци объявятся в течение сорока восьми часов, и я потеряю покой. Мне нужно это время, чтобы просто быть, чтобы справиться с выгоранием.

Дэйтон изучает меня.

— Я никому не скажу.

— Спасибо.

Он ухмыляется.

— Здесь всем плевать.

Это почти заставляет меня рассмеяться.

— Я не переживаю о тех, кто на острове. Я не хочу, чтобы кто-то за его пределами узнал, что я здесь, если ты понимаешь, о чем я. Если просочится, мое лето будет испорчено.

— Понял. Как долго ты здесь?

— До начала августа.

Он кивает.

— Если что-то понадобится, ты знаешь, как меня найти. Я живу сразу за гостиницей. — Он засовывает руки в карманы. — Наслаждайся отпуском. Будь осторожен, Дайсон. Многие, кто приезжает на Остров Коконат-Бич, никогда не уезжают.

— О, здесь я Картер Бэнкс.

— Картер. Понял. Совет: держись подальше от проблем и не попадай ни на чей радар. Особенно на эту группу пожилых женщин, которые называют себя Пчелки.

— Почему? — спрашиваю я. Он уходит, не оборачиваясь.

— Они как частные детективы.

Его шаг длинный и ровный, он скользит сквозь толпу, будто туристов не существует. Дэйтон исчезает через несколько секунд.

Кто-то на этом острове точно знает, кто я. К счастью, Дэйтону можно доверять.

Я вспоминаю Венди и ее предупреждение о банде бабулек, которые тусуются в «Сисайде».

Обратный путь по пляжу занимает двадцать минут. Я принимаю душ, переодеваюсь и сажусь на балкон, чтобы привести мысли в порядок. К семи я хватаю кошелек и брелок-русалку — альтернатива — еще один вечер, притворяясь, что не думаю о Венди, пока мой мозг параллельно перемалывает цифры по счетам, с которыми я больше не имею дела. Мне нужна передышка.

Когда солнце садится, пирс становится другим. Я возвращаюсь туда, где был днем, чтобы взять еще одно пиво и начос. Дневная толпа ушла, большинство семей уже сидят по номерам.

Когда я допиваю половину пилснера⁵, Венди подходит к стойке через три табурета от меня. На ней майка-алкоголичка, шорты, темные волосы распущены.

— Тяжелый день? — спрашиваю я, потому что не могу позволить ей быть так близко и молчать. Удивление на ее лице искреннее. Она смотрит на пустой стул рядом со мной.

Сегодня утром она была со мной коротка. Сейчас она решает, хочет ли сесть. Если нет — я пойму намек. Через несколько секунд она улыбается и подходит.

— Ужасный день. В полдень прорвало трубу, — говорит она, пододвигая к себе меню с напитками. — Это была не маленькая течь. Вода была повсюду.

— Ты вызывала кого-то?

— Черта с два, — говорит она. — Я посмотрела видео на YouTube и съездила в хозяйственный магазин дважды. Затем потратила два часа на ремонт ПВХ. — Она заказывает тако с креветками на гриле и маргариту с лаймом.

— Бьюсь об заклад, ты удивлен, что я еще и мастер на все руки. Или, по крайней мере, пытаюсь им стать.

— Я впечатлен, — говорю я, зная, что сам взял бы трубку и позвонил кому-то, чтобы сделать это.

— Не люблю просить о помощи, — говорит она. — Старшая дочь и Дева.

— Блядь, — шепчу я. — Спасибо за предупреждение. Двойные красные флаги. Это заставляет ее рассмеяться.

— Ты прав.

Я заказываю еще пива, она — еще маргариту. В конце концов приносят ее еду, и она ест руками, не обращая внимания на грязь. Наши локти и колени слишком близко, расстояние между нами напряженное.

— Можно тебя кое о чем спросить? — Она вытирает руки салфеткой.

— Думаю, да.

— Когда ты в последний раз отдыхал?

— Определи, что значит «отдыхал».

— Без телефона. Без планов. Без беготни. Просто жил вот так? — Ее карие глаза пристально смотрят на меня.

— Не знаю. — Ответ честный. — А ты? Она пожимает плечами.

— Прошлой ночью.

Это признание пробуждает во мне дикого зверя, и я изо всех сил пытаюсь загнать это чувство обратно.

— Блядь, я тоже.

— Что с нами не так? — спрашивает она, и звучит это искренне.

— Очень хороший вопрос, — говорю я, глядя вперед, потому что если наши глаза встретятся снова, я могу сделать что-то глупое — например, поцеловать ее. — Дай знать, когда поймешь.

Она берет свою маргариту и делает долгий глоток. Пеликан приземляется на столб в трех метрах от нас и смотрит так, будто мы должны ему за аренду его пространства.

Я, блядь, не могу удержаться и краем глаза бросаю на нее взгляд. Именно выражение задумчивости на ее лице перехватывает мне дыхание.

Она слегка поворачивается на табурете ко мне, и ее колено прижимается к внешней стороне моего бедра. Никто из нас не двигается.

— Если уж на то пошло, даже несмотря на то, что ты заноза у меня в заднице, ты мне нравишься. Смех срывается с моих губ.

— Вот черт. Этого нельзя допускать. Придется усилить мой мудацкий настрой.

— Ты хочешь сказать, что есть еще уровни? — Она усмехается.

— О, детка. Ты еще ничего не видела.

Официант забирает ее тарелку, прерывая наше мгновение. И вот так — его нет. Она смотрит на время на телефоне.

— Мне чек, — говорит она официанту.

— Я плачу, — говорю я и прошу записать на мой счет. Она качает головой.

— Не надо. Ты не обязан.

⁵ Пилснер (или пильзнер, от нем. Pilsner — «пльзеньское») — это стиль светлого пива низового брожения с выраженной хмелевой горечью и характерным ароматом. Название происходит от чешского города Пльзень (Plzeň), где в 1842 году впервые сварили такой напиток.

— Я знаю. Спасибо, что составила мне компанию.

— Не бери в привычку, — говорит она, облизывая губы и глядя на мои. Между нами проходит секунда, затем она встает, задвигая табурет под стойку. — Увидимся, Картер.

Прежде чем уйти, она дарит мне улыбку. Я допиваю пиво и расплачиваюсь, жалея, что не проводил ее.