Десять лет спустя.

Как же быстро летит время — неуловимо, как вода, утекающая сквозь пальцы, как песчинки, которые не успеваешь пересчитать, прежде чем они осыплются. Кажется, только недавно попала в новый для меня мир, ступала на незнакомую землю с бьющимся сердцем и чемоданом неопределённости, а уже готовлюсь второй раз стать мамой. Жду такую долгожданную дочку — маленькую, ещё невидимую, но уже ощутимую: она ворочается внутри, и каждое её движение отзывается тёплой волной, которая поднимается откуда-то из самой глубины и затапливает всё существо нежностью, граничащей со слезами. Через год после свадьбы у нас с Камилем родился сын. Наш мальчик особенный, и это видно с первого взгляда: из-за моих смешанных генов у него чёрные крылья, как два шелковых полотнища, переливающихся на солнце тёмным, почти графитовым блеском, и немного удлинённые ушки, как у моего отца Каселя — тонкие, подвижные, похожие на листья молодого папоротника. Но, несмотря на это, пользуется бешеной популярностью у девчонок: они сбегаются к нему, как бабочки к свету, хихикают, прячутся за углами и бросают на него такие взгляды, что остаётся только смеяться. Кас же поглядывает на дочь Димитриса — девочку с серьёзными глазами и привычкой поджимать губы, когда кто-то пытается с ней заговорить. Мы назвали сына в честь моего отца Каселя. Папа безумно рад — узнав о выборе имени, он молчал целую минуту, и в этом молчании было больше, чем в любых словах, а потом обнял меня так крепко, что я почувствовала, как его сердце бьётся быстро-быстро, как птица, впервые выпущенная из клетки. Но обо всём по порядку.

Димитрис нашёл замечательную девушку и женился. Она была тихой, но с крепким внутренним стержнем, и в её присутствии демон, которого когда-то боялся целый мир, становился мягче, словно его острые углы постепенно стёсывались под её тёплыми, уверенными руками. В их семье царит гармония и любовь — не показная, не громкая, а тихая, как свет ночника, который горит в окне поздно вечером, обещая, что кто-то ждёт и волнуется. Он действительно построил двухэтажный дом, и это вызвало небывалый интерес у окружающих: люди приходили смотреть на него, как на чудо, толпились у забора, перешёптывались, качали головами, а потом расходились, увозя с собой мечту о собственном доме, похожем на этот. Ещё создал-таки карету и прославился на весь мир. Его изобретение пользуется большой популярностью: она немного отличается от привычных мне, но общий принцип сохранился — колёса, сиденья, крыша над головой, и дамы из высшего общества теперь передвигаются с комфортом и почестями, не пачкая подолов и не тратя сил на верховую езду. Дома по его чертежам тоже стали появляться во всех государствах: сначала по одному, потом по два, а потом целыми улицами, и каждый новый дом был чуть не похож на предыдущий, но каждый отражал характер своих хозяев, словно дом — это не просто стены и крыша, а портрет семьи, написанный камнем и деревом.

Со временем мы стали дружить семьями. Кам сначала был против, и его сопротивление проявлялось в привычной для него форме: сжатые губы, тяжёлый взгляд, напряжённая тишина за столом, которая была красноречивее любого спора. Но потом смирился — медленно, неохотно, как смиряются с погодой, которую нельзя изменить, и постепенно напряжение ушло, уступив место чему-то, похожему на осторожное уважение. Димитрис часто уговаривает меня на поединки, и каждый раз в его голосе звучит всё та же, неистребимая надежда победить, как у игрока, который раз за разом проигрывает, но каждый раз уверен, что вот сейчас-то точно повезёт. Спустя несколько лет они с Камилем нашли общий язык. Стали если не друзьями, то хорошими приятелями: их разговоры были осторожными, как шаги по тонкому льду, но с каждым разом лёд становился крепче, а шаги — увереннее.

Мне удалось сварить новое зелье по своему собственному рецепту, и это было не просто зелье, а вызов самой себе: неделями я искала правильные пропорции, ошибалась, начинала заново, а ночи проводила за старым травником, вчитываясь в строки, которые когда-то казались мне бессмысленными, а теперь обретали ясность, словно кто-то невидимый переводил для меня с незнакомого языка. И удалось вернуть Димитрису глаз. Когда повязка упала и он впервые увидел мир двумя глазами, он замолчал на долгие мгновения, а потом тихо сказал: «Я забыл, какого цвета небо», и в этих словах было столько тихого, невысказанного горя, что я на мгновение почувствовала, как перехватывает горло.

Его брат, как я и говорила, уговаривал его вернуться сначала на пост советника, потом и на пост короля. Димитрис отказался, и отказ его звучал не как дерзость, а как ответ человека, который наконец-то понял, что свобода дороже короны. К тому времени он был счастлив в своей новой жизни: дом, семья, мастерская, полная чертежей и запаха свежего дерева, — и не захотел ничего менять. Короля сменил на его посту новый советник, и страна демонов стала процветать ещё больше, словно освобождение от старой власти подарило ей новое дыхание, как весна дарит новую жизнь деревьям, которые казались мёртвыми.

Моя мама скучала без меня, и эта тоска, по её словам, была похожа на зубную боль: тупая, ноющая, не отпускающая ни на минуту. Она смогла уговорить богиню создать межмировой портал. Не знаю, какими уговорами или шантажом мама этого добилась, но я рада. Портал стоит во дворе нашего нового дома — массивная каменная арка, обвитая плющом, которая мерцает тихим, серебристым светом, когда активируется, и от которой пахнет грозой и чем-то неуловимо родным, как пахнет дом, к которому возвращаешься после долгой разлуки. Мы решили жить отдельно от королевской четы: наш дом стоит на холме, в стороне от дворца, и из его окон виден весь город, раскинувшийся внизу, как лоскутное одеяло, сшитое из крыш разной формы и цвета.