ЭМИЛИЯ

6 лет назад...

Я тень, призрак, никто.

Мои руки глубоко засунуты в карманы толстовки, локти торчат, как неуклюжие крылья, когда я, сгорбившись, плетусь за группой из четырех безумно высоких старшеклассников.

Я не прячусь — ладно, может, и прячусь. Но можешь ли ты винить меня? Я просто пытаюсь не привлекать нежелательного внимания.

Велик шанс, что это сработает.

Я практически чувствую насмешливые ухмылки и пристальные взгляды, сверлящие мой затылок. Даже рождественские гирлянды, украшающие коридор, кажется, присоединяются к ним, их наигранное приветствие только обостряет боль. Хо-хо-черт возьми. Народ, на дворе январь. Забудь уже об этом. Но никакое количество праздничных украшений не может смягчить едкую горечь, исходящую от этих пожилых людей. 16-летний подросток вступает в их ряды — во втором семестре? Ужас!

Я закатываю глаза так сильно, что почти вижу свой мозг, и глубже погружаюсь в свой мешковатый кокон. К черту их и их осуждающее отношение.

Мой взгляд прикован к ногам одного из парней передо мной. Хорошая обувь — наверное, стоит больше, чем весь мой гардероб. Загипнотизированная, я фиксирую взгляд на его походке.

Левая нога, правая нога. Левая нога, правая нога.

Мир сужается до этих чередующихся шагов. Мой мозг успокаивается, дыхание выравнивается, шум в коридоре стихает, и внезапно я со сверхъестественной ясностью сосредотачиваюсь на их разговоре.

— Подумай об этом, Майкл, — говорит один из них. — Насколько умной может быть эта девушка? Мы говорим об уровне гениальности? Для нее это смертельная ловушка. Она ни за что не переживет выпускной год, если поступит откуда — из младшего класса? Второкурсница?

Отлично. Они говорят обо мне. Потому что, конечно, это так. Почему бы им не посплетничать о странном новичке?

Еще один хохочет, и я сопротивляюсь желанию поднять глаза. — Я слышал, у нее ОКР или что-то в этом роде. И у нее нейро… нейро — что-то в этом роде. Может быть, нейродефицит?

О, ради всего святого, эти идиоты даже не могут правильно произнести свои оскорбления.

Теперь среди них раздается смех — громкий, истеричный и скрежещущий. Это как гвозди по классной доске, от которых у меня сводит зубы. Бурление в моих венах усиливается, и прежде чем я успеваю подумать, слова вырываются из меня. — Ты имеешь в виду нейродивергентность, болван?

Они резко останавливаются, и я чуть не врезаюсь лицом в спину одного из них. Когда все четверо гигантов поворачиваются ко мне лицом, я задерживаю дыхание. Черт. Почему они такие уродливо высокие?

Мое сердце выбивает ча-ча-ча в груди. Но я вызывающе вздергиваю подбородок, не сводя взгляда с ног мистера Хорошие туфли — я ни в коем случае не буду вытягивать шею, чтобы заглянуть им в лица. Может, я и маленькая, но я не собираюсь позволять им видеть, как я съеживаюсь.

— Я нейродивергентна, — продолжаю я, мой рот явно выполняет самоубийственную миссию. — Ты хочешь знать, насколько я умна? Умнее, чем кучка дебилов, разгуливающих по школе со спущенными до половины задниц штанами, что, кстати, противоречит правилам. Никому не нужно подглядывать за твоим вонючим нижним бельем.

Собрав все свое мужество, я поднимаю взгляд. Они выглядят совершенно ошарашенными. Ха. Теперь я в ударе, мой фильтр полностью сгорел. Я так устала от того, что люди разговаривают со мной свысока.

— А что за вонь? Наркотики? Вы кто, ребята? Какие-нибудь гангстеры-подражатели? То, что наш город кишит преступностью, не означает, что кучка старшеклассников вроде вас должна это прославлять. Ты же знаешь, тебя могут арестовать.

Я морщу нос от отвращения, обходя их стороной. Мои руки дрожат в карманах, а по спине струится пот.

Молодец, девочка. Наживи врагов в первый же день. Отличный план.

Впереди маячат двери кафетерия. Я толкаю их и...

Тишина.

Я с трудом сглатываю. Все присутствующие уже устремили на меня взгляды, словно я какой-то инопланетный экземпляр.

Вот дерьмо, они слышали мою маленькую тираду? Пожалуйста, земля, разверзнись и поглоти меня целиком.

Глубокий рокот возвращает мой взгляд обратно. Сначала мои глаза останавливаются на знакомых ботинках, затем поднимаются все выше, и выше, пока не натыкаются на его лицо. Мое сердце делает эффектное сальто назад и застревает где-то в горле. Он смеется, но это не то, от чего у меня перехватывает дыхание. Нет, это его лицо.

Святое гуакамоле. Бог, должно быть, выпендривался, когда готовил это блюдо. Потому что иначе почему он так преступно красив? Сильный нос с плутоватой горбинкой — скорее всего, память о слишком многих драках. Безупречная золотистая кожа, которой позавидовало бы даже солнце. Полные розовые губы, которые кажутся нежнее облака. И эти глаза. Милый младенец Иисус, эти глаза.

На одну вечную секунду наши взгляды встречаются. Серый? Нет. Хром? Нет. Серебристый. Как лунный свет. Такой, который притягивает тебя и не отпускает. Парень, который красиво ходит, еще и выглядит красиво. Хаха. Нет, не просто хорошо — он просто неотразим. Захватывает дух. В буквальном смысле.

Мой взгляд скользит к его плечу, и я замираю. Что, черт возьми, мне теперь делать? Бежать? Упасть в обморок? Самопроизвольно воспламеняется?

— По крайней мере, у тебя есть чувство юмора, соответствующее тому большому мозгу, который у тебя якобы есть, piccola, — говорит он.

Piccola? Он только что назвал меня маленькой? Какая наглость!

Но прежде чем я успеваю возразить, он поднимает взгляд на кафетерий, и его голос гремит. — Послушай, если не хочешь иметь со мной дело, оставь ее, черт возьми, в покое.

Подожди, что?

Я стою там, совершенно ошеломленная, когда он входит в кафетерий с уверенностью человека, которому принадлежит это заведение, в сопровождении трех своих друзей, которые теперь смотрят на меня с вновь обретенным любопытством. На самом деле, это как будто прожектор внезапно переключился на меня, сделав меня центром миллионов пристальных взглядов. Ощущение такое сокрушительное, что кажется, будто кожа сползает с костей.

Нет. Я этим не занимаюсь.

Итак, охваченная волной смущения, я делаю единственное, что может придумать мой охваченный паникой мозг: я опускаю голову и практически выбегаю оттуда. Он действительно только что пригрозил всем не запугивать меня? Мое сердце бешено колотится, когда я, спотыкаясь, вхожу в пустой класс и падаю на одно из кресел.

Зачем ему это делать?

Зачем ему это делать?

Зачем ему это делать?

Вопрос вертится у меня в голове в унисон с коленями, пока я изучаю стол, отчаянно пытаясь хоть как-то отвлечься. Оно покрыто дурацкими каракулями вроде «У миссис Си огромная стойка», «школа — отстой» и «Здесь был Скорпион». Прочитав последнее, я закатываю глаза.

— Скорпион, — бормочу я, фыркая. Что за претенциозный придурок называет себя Скорпионом? Но мой мозг, предательская штука, возвращается обратно к завораживающему незнакомцу в кафетерии. Темноволосый бог с глазами цвета расплавленного серебра. Черт, я никогда не видела никого столь ошеломляюще привлекательного, даже в тех нелепых подростковых драмах.

— Зачем он это сделал? — Спрашиваю я вслух, и мой желудок урчит в ответ. Спасибо, капитан Очевидность. Я понимаю, я пропустила обед. Я умираю с голоду, но я ни за что на свете не вернусь в этот кафетерий. Я ненавижу, когда люди смотрят на меня — ненавижу ощущение жжения, мурашки по коже от глаз, которые следят за мной, словно я какой-то аттракцион для шоу уродов.

Нервы на пределе, я вскакиваю со стула и взволнованно расхаживаю по комнате, в то время как мой желудок закатывает настоящую истерику. Может, мне стоит пойти в библиотеку, отвлечься книгой или еще чем-нибудь. Да, в библиотеку. Пойти в библиотеку. Там безопасно. Тихо. Никаких посторонних глаз. Я киваю сама себе, подбадривая себя, прежде чем выскользнуть из класса и вернуться в теперь уже пустой коридор.

— Эмилия Росси?

Я замираю при звуке своего имени. Медленно поворачиваюсь и вижу директора, мистера Логана, который смотрит на меня так, словно я головоломка, которую он не может разгадать. Мои глаза расширяются от удивления. — Э-э, да, это я.

Да, конечно, он знает, что это я. Мы буквально познакомились несколько дней назад, когда папа привел меня записываться на занятия.

— Ты можешь пойти со мной на минутку? — Он спрашивает, демонстрируя то, что, по его мнению, является теплой улыбкой, но вместо этого у меня мурашки по коже. Я ведь не сделала ничего плохого? Это всего лишь мой первый день здесь, и, если не считать той небольшой драмы в кафетерии, я была настолько сдержанна, насколько это было возможно. Даже невидима.

Мистер Логан не ждет моего ответа. Он просто разворачивается и идет по коридору, ожидая, что я последую за ним. Я слушаюсь, хотя мои ноги похожи на желе.

— Что-то не так? — Мне удается выдавить из себя.

— Конечно, нет. — Он бросает взгляд через плечо, приподнимая брови, словно провоцируя меня раскрыть какой-то скандальный секрет. — Если только тебе не есть в чем признаться?

Я молча качаю головой, внезапно обнаружив, что мне трудно глотать. Мы сворачиваем за угол, и вот оно — дверь с надписью «Директор Логан», выгравированной строгими печатными буквами. Он распахивает ее, жестом предлагая мне войти первой, и мой пульс учащается.

— Присаживайся, — говорит он, подходя к своему внушительному кожаному креслу.

Я присаживаюсь на краешек стула для посетителей, остро осознавая, какой маленькой я себя чувствую. Мои руки выскальзывают из толстовки и аккуратно складываются на коленях, когда я сосредотачиваюсь на точке прямо за ухом мистера Логана, не в силах встретиться с ним взглядом. Я пытаюсь не ерзать, но это проигранная битва. Тишина заставляет меня ерзать. Я собираюсь вернуться к своей старой школе?

Мистер Логан садится на свое место и одаривает меня еще одной из своих улыбок. Боже, он что, отрабатывает это перед зеркалом?

— Эмилия, — начинает он. — Я просматривал твои записи...

Поехали.

—... и я должен сказать, что я искренне впечатлен. Я видел, как старшеклассники боролись с экзаменами по химии, а ты справилась с ними в четырнадцать лет?

— Пятнадцать. — Я автоматически поправляю, хотя и не уверена, к чему он клонит.

— Верно, верно. — Он хихикает, качая головой. — Наша учебная программа, должно быть, наскучила тебе до слез.

Ты понятия не имеешь, приятель. Я заставляю себя вежливо улыбнуться, нервно барабаня пальцами по бедрам.

— Я вижу, что все курсы, на которые ты зарегистрировалась, являются AP. Как ты провела свой первый день занятий?

— Он был… в порядке. — Ложь. По правде говоря, занятия были ошеломляюще простыми, и я умирала от скуки. Но я не собираюсь упоминать об этом. В прошлый раз, когда я жаловалась на легкие уроки, в итоге я пропустила несколько семестров и в шестнадцать лет стала выпускницей средней школы. Я определенно не спешу поступать в колледж и становиться еще большим изгоем.

Мистер Логан кивает сам себе, затем откидывается назад, переплетая пальцы. — Как бы ты отнеслась к небольшой умственной разминке?

Я оживляюсь, волнение охватывает меня, несмотря на все мои попытки сохранять невозмутимость. Вызов? Черт возьми, да. — Зависит от обстоятельств. В чем подвох? — Я отвечаю осторожно. Всегда есть подвох, да?

— У меня есть один ученик. Он многообещающий, у него большой потенциал, но он не совсем мотивирован, когда дело доходит до школы. — Он делает паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе.

Я молчу, мой взгляд опускается на мою руку, пока я рисую маленькие круги на столе, ожидая, когда он перейдет к делу.

— Я хочу, чтобы ты его обучила.

Я прекращаю рисовать. Мои глаза вспыхивают. — Репетитор старшеклассника? Это... это... — Это безумие! Мне хочется кричать.

— Думай об этом как о служении человечеству. Точно так же, как твой отец служит обществу, это могло бы стать твоим собственным небольшим вкладом.

Я моргаю, пытаясь связать воедино детективную работу моего отца и эту репетиторскую работу. Какое отношение ко всему этому имеет работа моего отца? Это что, какое-то странное чувство вины?

Я отбрасываю эту мысль в сторону, прежде чем успеваю на ней зациклиться, мой пристальный взгляд скользит по лицу мистера Логана в поисках любого признака того, что это может быть шуткой. Но нет — выражение его лица предельно серьезно. — Подождите... Студент согласился на это?

— У него не будет выбора, если он захочет получить высшее образование. — Он машет рукой, как будто это ничего особенного, но я чувствую, как у меня переворачивается живот. Мои колени снова начинают подпрыгивать, это нервный тик, который я не могу контролировать.

Отлично. Итак, я буду учить обиженного старшеклассника, который, вероятно, захочет запихнуть меня в шкафчик. Потрясающе-вкусно.

— Я — я не думаю, что это такая уж хорошая идея, мистер Логан. Если ученик не хочет заниматься, я мало что могу сделать. Я не хочу тратить свое время впустую. — Или быть избитой...

Мистер Логан наклоняется вперед. — Вот что я тебе скажу. Почему бы тебе сначала не познакомиться с ним? Я устрою, чтобы он пришел в библиотеку, и ты сама увидишь, с чем имеешь дело. Если ты решишь, что ему уже ничем не поможешь, тогда все. В этом году он не закончит школу.

Я хмурюсь, палец рассеянно возвращается, чтобы снова начертить те же самые маленькие кружочки на столе. Отлично. Если я не буду заниматься с этим парнем, и он провалится, я, вероятно, на всю жизнь утону в чувстве вины. Мне всего шестнадцать, черт возьми! — неужели все это забыли? Но, конечно, давайте усилим давление. Почему бы и нет?

— Ладно, — бормочу я, хотя в глубине души знаю, что уже записалась. Независимо от того, как закончится эта встреча, я собираюсь в конечном итоге обучать его. Будь проклята моя сверхактивная совесть.

— Вот это настрой, Эмилия! — мистер Логан сияет, явно довольный собой. — Я попрошу кого-нибудь привести Рафаэля в библиотеку. Так что иди и жди его там.

Когда я встаю, звенит звонок, оповещая об окончании обеденного перерыва, и я замираю. Экономика. Черт. Я должна быть на занятиях прямо сейчас. Но мистер Логан, кажется, прекрасно понимает мою нерешительность и пренебрежительно машет рукой, как будто в этом нет ничего особенного. — Все в порядке. Ты свободна от занятий.

Правда? Разве он не должен быть немного более обеспокоен тем, что я пропускаю свои занятия только для того, чтобы посидеть с каким-то парнем, который, вероятно, проваливает половину своих? Не то чтобы я на самом деле отстану — я уже изучила материал всего семестра. Но все же. Поговорим о неуместных приоритетах.

Со вздохом я засовываю руки обратно в карманы и пробираюсь сквозь море студентов, направляющихся на свои следующие занятия по пути в библиотеку.

Когда я прихожу, библиотека превращается в город-призрак, если не считать пожилой библиотекарши за стойкой регистрации, которая бросает на меня быстрый любопытный взгляд поверх очков в роговой оправе, вероятно, недоумевая, что я здесь делаю. И, конечно, рождественские украшения тоже все еще здесь. Серьезно? Почему люди настаивают на том, чтобы продлить праздничное настроение? Народ, скоро новый год. Неужели 'новый год, новый я' больше ничего не значит? По-видимому, нет.

Проходя в конец зала, я замечаю падающий снаружи снег и стону. Черт возьми. Это значит, что папа сегодня снова опоздает. По какой-то причине все преступники испытывают какое-то извращенное возбуждение от плохой погоды. Падает снег, и внезапно они появляются повсюду, выползая из деревянных конструкций, как тараканы. И, конечно, папа всегда рядом, гоняется за ними.

Опускаясь на сиденье так, чтобы хорошо просматривалась дверь, я мысленно готовлюсь к появлению этого парня, Рафаэля. Рафаэль. Я прокручиваю его имя в голове на мгновение, затем отбрасываю его, пока жду.

И жду.

И жду еще немного.

Моя нога начинает подпрыгивать, пальцы барабанят по столу, и, прежде чем я осознаю это, я уже брожу между книжными полками, как неугомонный призрак.

Что, черт возьми, происходит? Он что, только что бросил все это дело с репетиторством? Рафаэль, Рафаэль, Рафаэль. Его имя уже звучит как проблема.

Должна ли я просто пойти на занятия, хотя я и так опаздала? Или я должна просто ждать здесь вечно? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать?

Мои мысли путаются в нерешительности, когда дверь библиотеки со скрипом открывается. О черт. Я быстро беру ближайший учебник и спешу обратно на свое место, чтобы притвориться, что все это время была погружена в учебу. Я кладу книгу на стол и провожу по ней рукой — один, два, три раза, — но это никак не успокаивает внезапно разыгравшиеся нервы.

Когда я наконец поднимаю глаза, то сначала вижу его ботинки. Ни за что. Мой желудок переворачивается. Тот же парень из кафетерия? Мистер красивые туфли? Мой взгляд ползет вверх, и, конечно же, вот он. Эти серебристые глаза на секунду ловят мой взгляд, и это похоже на мини-состязание в гляделки, прежде чем мои глаза начинают гореть, и я быстро перевожу взгляд на его шею.

Черт! Это определенно он.

Он садится на стул напротив меня, и мы оба застреваем в неловком молчании. Я как раз собираюсь его нарушить, когда он внезапно тянется к своему пиджаку. На секунду мне кажется, что он передразнивает меня. Затем он начинает вытягивать руку, и мой мозг подскакивает к чему-то нелепому — что, если он собирается вытащить что-то безумное, например нож? Ладно, может, и не нож, но вместо этого он достает… плитку шоколада?

Он толкает ее ко мне через стол, не говоря ни слова. А я просто моргаю, глядя на предмет, как будто он может напасть на меня, в замешательстве сводя брови вместе. Затем мой взгляд скользит к кончику его крючковатого носа.

— Ты пропустила обед. Думал, ты проголодалась, — говорит он в качестве объяснения, и по моей спине разливается немного тепла. Мои пальцы зависают над шоколадкой, прежде чем я, наконец, беру ее в руки.

— Э-э, спасибо, — бормочу я, быстро снимаю обертку и откусываю кусочек. Она сочная и сладкая, и внезапно я понимаю, насколько проголодалась. Я ощущаю на себе его взгляд, когда практически вдыхаю шоколадку, но намеренно сосредотачиваюсь на его руках — больших, грубых руках, лежащих на столе.

Немного смущенная собой, я открываю учебник, лежащий передо мной, чтобы отвлечься. Физика. Идеально.

— Итак, — спрашиваю я, переворачивая несколько страниц, как будто небрежно провожу репетиторскую сессию, — какой у тебя самый слабый предмет? С каким из них тебе больше всего нужна помощь?

Он немного подождал, затем сказал. — Теперь, когда ты не собираешься упасть в обморок от голода, я дам тебе свой ответ: нет.

Мой взгляд останавливается на его бровях. — Нет?

— Нет, я не хочу, черт возьми, чтобы меня обучала девчонка на два года младше меня — без обид. Мне это не нужно, что бы там ни думал Логан. — Его лицо становится жестким и хмурым. — Я буду приходить сюда каждый день, как он хочет, но ты даже не смей пытаться учить меня, поняла?

Ха. Черт возьми, разве он не просто лучик солнца...

Мой взгляд возвращается к книге, но слова на странице расплываются в неразборчивую путаницу, пока я пытаюсь придумать, как преодолеть это отношение, похожее на Эверест. Я имею в виду, я была готова неохотно помочь парню, в основном, чтобы не чувствовать себя виноватой, когда он неизбежно потерпит неудачу. Но теперь? Теперь, когда я знаю, кто это?

Я действительно взволнована возможностью обучать его.

Не только потому, что он заступился за меня в кафетерии или дал мне шоколадку. И не потому, что я не могу представить, как можно каждый день сидеть напротив него и просто смотреть друг на друга в неловком молчании. Даже не потому, что это могло бы окончательно свести меня с ума.

Нет. Это потому, что мне нравится быть рядом с ним. Уже дважды. И каждый раз у меня покалывает позвоночник и сводит пальцы на ногах, как будто мое тело реагирует на его присутствие раньше, чем мой разум успевает это уловить. Это все равно что стоять слишком близко к проводу под напряжением — опасность, конечно, есть, но, черт возьми, как же это волнующе.

— Рафаэль, я...

— Откуда ты знаешь, как меня зовут, Эмилия?

— Наверное, откуда и ты знаешь мое. От директора, мистера Логана. — Я бросаю на него взгляд, который говорит. Серьезно? Он что-то бурчит в ответ и откидывается назад, скрещивая руки на груди, наблюдая за мной с почти веселым напряжением.

— Послушай, — начинаю я снова, — я благодарна тебе за то, что ты сделал в кафетерии, и за то, что принес мне шоколад. Ты кажешься хорошим парнем и...

Смешок прерывает мое предложение, вырывая меня из хода моих мыслей. Я свирепо смотрю на него, но он просто отмахивается от меня, как будто все это большая шутка. Что угодно. Я закатываю глаза и продолжаю. — Если мы все равно собираемся встречаться здесь каждый день, мы могли бы с таким же успехом заниматься репетиторством. Какой смысл тратить время нам обоим?

Уголки его губ приподнимаются в ухмылке, и он наклоняется, опершись локтями на стол.

— Вот сделка: я позволю тебе обучать меня, если ты расскажешь что-нибудь о себе — то, что знают лишь несколько человек, то, что ты не хотела бы, чтобы узнали другие.

Что? Этот парень, в котором не было ничего, кроме загадки, теперь спрашивает о моих самых сокровенных секретах? Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, взвешивая варианты. — Хорошо... Но только если ты расскажешь мне то, чего о тебе тоже никто не знает. — Возражаю я, случайно встречаясь с ним взглядом, и....

О Боже.

Все вокруг приглушается — даже мое бешено колотящееся сердце, — и мир размывается по краям моего зрения. Я падаю, тону, теряюсь в мерцающих глубинах, которые выглядят как жидкая ртуть, завораживающе красивое серебро, такое же леденящее, как зимний мороз снаружи, но обжигающее с такой яростью, что мою кожу покалывает.

— У тебя самые красивые глаза, которые я когда-либо видела, — шепчу я, слова вырываются сами собой.

Что-то мелькает в этих завораживающих глубинах — удивление? Развлечение? На долю секунды я вижу за дерзким фасадом нечто грубое и реальное. Потом я моргаю, и это исчезает. Мне показалось?

Внезапно реальность того, что я только что сделала, обрушивается на меня, как приливная волна. О нет. Нет, нет, нет. Я просто сделала ему комплимент. Вслух. Ему в лицо. Паника подступает к моему горлу, душит меня. Что со мной не так? Глупо, глупо, глупо!

Мой взгляд скользит по его ушам, мое сердце колотится так сильно, что я уверена, он это слышит. Жар поднимается по моей шее, и я чувствую, как румянец распространяется, выдавая меня. Отлично, теперь он, вероятно, думает, что я неуклюжая, краснеющая влюбленная школьница. Но я не такая. Определенно нет… Верно?

Боже, это унизительно. Я хочу заползти под стол и исчезнуть. Или, может быть, выбежать из библиотеки и никогда не оглядываться. Да, именно так. Просто встаю, хватаю сумку и бегу. Я могла бы снова сменить школу. Сменить имя. Переехать в другую страну...

Но я словно приросла к сиденью, ожидая его ответа. Что угодно. Но он просто сидит там, невозмутимый, как всегда. Как я могу сосредоточиться на чем-либо, когда он так выглядит? Красивый, такой чертовски красивый… Черт возьми, прекрати это.

Затем, как ни в чем не бывало, он спрашивает. — Почему бы тебе не начать первой?

Я хмурюсь, сбитая с толку. — Что?

— Расскажи мне что-нибудь, чего о тебе никто не знает, что-нибудь, что ты ненавидишь, — уточняет он.

О, точно. Мой мозг лихорадочно соображает, пытаясь наверстать упущенное. Мы серьезно собираемся просто притвориться, что я не унизила себя? Тогда ладно.

Я прочищаю горло, пытаясь обрести хоть какое-то подобие контроля. Я все еще колеблюсь, неуверенная, стоит ли делиться. Но, в конце концов, я сдаюсь. — Мое второе имя Азалия. — Знает только папа, а я даже не знаю, зачем я ему рассказываю. Может быть, я сошла с ума.

Но он оживляется, как будто это самая захватывающая вещь, которую он слышал за всю неделю. — Азалия, как цветок?

— Да. — Я сбита с толку его внезапным энтузиазмом. Он насмехается надо мной или искренне заинтригован?

— Интересно. — Кажется, он смотрит на меня новыми глазами, и я хмурюсь, удивляясь, почему. — Это красивые цветы. Почему ты ненавидишь это имя?

Я слежу за своим указательным пальцем, постукивая им по столу. — Потому что это не твое дело. Твоя очередь.

Тишина.

Я поднимаю взгляд, нахмурившись, но когда он отвечает, его лицо становится отстраненным.

— Ненавижу, когда меня загоняют в угол и указывают, что делать, — говорит он ровным, почти роботизированным голосом. — Мне также не нравится, когда меня обучают.

Мои губы приоткрываются от удивления. Ты что, издеваешься? Я только что сказала ему кое-что реальное, а он дает мне самый очевидный, поверхностный ответ? Гнев вспыхивает в моей груди, горячий и внезапный. Неужели для него все это игра? В нее могут играть двое.

Он замечает мое разочарование, и, конечно же, его ухмылка возвращается. — Итак, когда мы начнем наши уроки?

Я хочу сказать ему, чтобы он убирался восвояси, но вместо этого делаю глубокий вдох и открываю случайную страницу в учебнике. — Мы начинаем прямо сейчас.

Мое сердце учащенно бьется, когда я краем глаза смотрю на Рафаэля. В голове вихрь противоречивых мыслей. У папы случилась бы аневризма, если бы он узнал, что я сейчас в этом грузовике. Черт возьми, он практически вышел из себя, когда я сказала ему, что занималась с Рафаэлем на прошлой неделе. Он глубоко погружен в расследование в отношении Альфонсо Моретти, отца Рафаэля, и когда я упомянула о репетиторстве, он вышел из себя и запретил мне продолжать. Ни в коем случае, Эмилия! — прогремел он, покраснев, как пожарная машина. От этого мальчика одни неприятности, как и от его отца!

Но папа не прав. Боже, он так не прав, что это почти смешно. От Рафаэля не так много неприятностей, как от его отца — я знаю, что это не так, — несмотря на то, что распространяет мельница сплетен.

Я украдкой бросаю на него еще один взгляд. Конечно, в нем чувствуется атмосфера плохого парня, но под этим обликом скрывается больше глубины, чем люди думают. Закусив губу, я вспоминаю наши учебные занятия. Дело не в том, что ему нужны репетиторы как таковые. Что ему нужно, так это чтобы кто-то разжег огонь у него под задницей. Когда у него появится мотивация? Парень на самом деле гениальный. Типа, «заставить Эйнштейна выглядеть тугодумом» гениально.

Если бы только я могла заставить папу понять это. Но как убедить упрямого детектива, что сын его главного подозреваемого не воплощение дьявола?

— Что? Увидела что-то, что тебе понравилось? — Дерзкий голос Рафаэля отрывает меня от моих мыслей. Эта фирменная ухмылка играет на его губах, когда он бросает на меня взгляд.

Жар поднимается по моей шее. Попалась. — О Боже, смотри, куда едешь, — уклоняюсь я, придвигаюсь ближе к окну и драматично прижимаюсь к нему, глядя на зимнюю страну чудес за окном. Да, потому что неловкость — моя специальность.

Его сочный смешок наполняет грузовик, когда мы медленно подъезжаем к моей квартире. — Мы все равно на месте. Увидимся завтра, piccola.

— Я же говорила тебе не называть меня так, — ворчу я, выхватывая рюкзак из-под ног.

Открывая дверцу машины, я бросаю на него последний взгляд и тут же жалею об этом. Наши взгляды встречаются, и внезапно я снова тону в этих глазах. Черт. Взволнованная, я практически вываливаюсь из его грузовика.

Я машу ему рукой, чтобы он уходил, но он просто пожимает плечами и откидывается на спинку своего сиденья, выглядя невероятно уютно. Я закатываю глаза, разворачиваюсь и поднимаюсь по парадной лестнице, но внутри у меня все плывет. Тепло, которое я ощущаю, не имеет ничего общего с моей поношенной курткой, а скорее с мальчиком в грузовике.

Это всего лишь третий раз, когда он отвозит меня домой, но каждый раз он ждет. Ждет, пока я не окажусь в безопасности внутри, прежде чем уйти. Как только за мной закрывается дверь, он сигналит и уезжает. Это скромный жест, но он заставляет мое сердце сделать сальто.

Я обхожу вечно неработающие лифты и поднимаюсь по лестнице в нашу квартиру на шестом этаже. К тому времени, как я добираюсь до нашей двери, я хриплю, роясь в сумке в поисках ключей. Заметка для себя: займись кардиотренировкой.

Когда я вхожу, в квартире становится устрашающе тихо. Со вздохом я включаю телевизор, чтобы хоть как-то оживить обстановку, по пути в свою комнату. Там на моем столе аккуратно разложены домашние задания — привычка, которую мне привил папа, — прежде чем я переодеваюсь в удобную одежду и возвращаюсь в гостиную.

Наша квартира с двумя спальнями больше похожа на банку из-под сардин со стенами. Гостиная, кухня и обеденная зона представляют собой одно тесное пространство, все сплющено, как в неудачной игре в тетрис.

Я открываю холодильник, в животе урчит, и прикусываю губу, глядя на пустые полки. Отлично. Пора снова пройтись по магазинам, только папы нет дома уже три дня, и мои карманные деньги быстро заканчиваются.

— Полагаю, будет сэндвич на ужин, — бормочу я. Ужин на одного. Снова.

Когда я закрываю холодильник, мое внимание привлекает движение на телевизоре. Камера снимает место преступления, желтая лента развевается на ветру. Еще одно убийство? Я оставляю свое жалкое подобие ужина и хватаю пульт дистанционного управления, прибавляя громкость.

—...Местные детективы шли по следу наркобарона в течение прошлого года, и наши источники сообщают нам, что, по их мнению, полиция была близка к его поимке. Но, должно быть, что-то пошло не так, потому что, когда детектив отправился задерживать подозреваемого, он и его напарник попали в засаду и были зверски убиты. Полицейское расследование...

Пульт выскальзывает из моих онемевших пальцев, когда на экране вспыхивают фотографии убитых детективов, мой взгляд останавливается прямо на до боли знакомом лице справа.

Это мой отец.

Мой отец.

Папа.

Нет. Нет, нет, нет.

— Нет. — Слезы текут по моему лицу, когда я, спотыкаясь, приближаюсь к телевизору, отчаянно пытаясь осознать происходящий передо мной ужас. Комната, кажется, кружится, и у меня подкашиваются ноги. Я не могу дышать, мои руки дрожат, я протягиваю их, как будто они могут каким-то образом коснуться изображения и вытащить его из этой застывшей рамки. Он не мертв. Он не мертв. Он не может быть мертв.

— Папа? — Я задыхаюсь, слово срывается на шепот. Но правда смотрит на меня с этой зернистой новостной фотографии, и внезапно мой мир просто рассыпается в прах вокруг меня.

Моего отца больше нет.