Я вышел из спортзала под взгляды школоты так, будто меня застукали не с кофе, а с чем-то неприличным.

Смешно, конечно.

Мне тридцать. Я руководил людьми, которые старше меня на двадцать лет. Я входил в переговорные, где меня пытались сожрать, раздавить ценой, выбить долю, загнать в кабальные условия. Я умел улыбаться так, чтобы партнёр сам подписывал договор, который пять минут назад называл грабежом.

Но от этих подростковых глаз, шепотков учителей в коридоре и от Алиного «прошу на выход» мне вдруг стало гадко.

Я шёл по коридору, слыша за спиной хихиканье и чьё-то громкое:

— Это папа Смирнова?

Хотелось развернуться и сказать: «Дядя». Почему-то это казалось важным.

На крыльце меня догнал Илья. С портфелем на одном плече.

— Дядь Макс, — он остановился рядом и почесал затылок. — Ты чего Алевтину Сергеевну бесишь?

Я медленно повернулся.

— Ты теперь семейный психолог?

— Нет. Просто она после тебя всегда злая. И мячами швыряется. А когда тебя нет, она нормальная.

Вот и получил.

От собственного племянника.

— Илья, — сказал я, стараясь не рявкнуть. — Взрослые иногда сложно общаются.

— Ага. Особенно когда один взрослый смотрит на другого так, будто съесть хочет.

Я поперхнулся воздухом.

— Чего?

— Ну что ты? — он закатил глаза с таким видом, будто я позорю весь род Егоровых. — Даже Артём из восьмого понял. И Светка из нашего класса сказала, что ты «краш учительский».

— Ещё одно слово, и сегодня без телефона.

— Молчу. — Илья тут же сделал жест замка у губ, но через секунду не выдержал: — Просто ты поаккуратнее. Алевтина Сергеевна классная. Она орёт, но по делу. И когда я подал через сетку, она реально обрадовалась. Не надо, чтобы её из-за тебя ругали.

Я смотрел на него и вдруг увидел не лохматого оболтуса с телефоном, каким всегда был племянник, а парня, который вдруг заметил мир вокруг себя.

— Ты влюбился в физручку что ли? — спросил я мрачно.

Илья подавился возмущением.

— Фу! Она же училка! Я просто уважаю её. Она крутая. Я хочу потом... ну, не знаю. Может, в зал ходить. Или тренером быть. Как ты. Или как она. Только без того, чтобы орать «ниже спину» каждые две минуты.

Меня неожиданно накрыло теплом.

Вот ради этого всё началось. Не ради Алиных ног. Чтобы этот засранец впервые сказал «уважаю» не про блогера, который орёт в камеру, а про живого человека.

— Хорошо, — сказал я. — Сегодня тренировки не будет.

— Что? — Илья аж подпрыгнул. — То есть совсем?

— Будет домашка. Без меня. Двадцать отжиманий, растяжка, повторишь математику и английский. И завтра покажешь мне дневник.

— Дядь Макс...

— Ты сказал, хочешь стать как я? Начинай с дисциплины. Я не только железо таскаю.

Он нахмурился, но кивнул.

Вечером я выдержал ровно до десяти.

Телефон лежал на столе. Я открывал переписку с Алевтиной Сергеевной раз десять, печатал, стирал, снова печатал. В итоге отправил коротко:

«Вы были правы. Я перегнул. Больше не буду появляться в школе без необходимости. За Илью спасибо. Макс.»

Ответа не было двадцать минут.

Я успел пройтись по квартире, посмотреть в окно на Москву, позвонить управляющему одного клуба и накричать на него за просроченный ремонт душевых. Несправедливо, но иначе я бы начал грызть стол.

Потом телефон звякнул.

«Спасибо. Илья сегодня хорошо работал. Пусть не бросает.»

И всё.

Ни смайлика, ни «спокойной ночи», ни даже привычного ядовитого укола.

Я вдруг понял, что скучаю по её злости.

Написал:

«Он сказал, что уважает вас.»

На этот раз ответ пришёл почти сразу:

«Не врите.»

«Не вру. Он сказал, что вы классная. Цитата.»

Долго горело «печатает». Потом исчезло. Потом снова появилось.

«Значит, не всё зря.»

Я улыбнулся, глядя в экран.

«Не всё.»

Я хотел написать ещё: «И я тоже вас уважаю». Хотел написать: «И скучаю». Хотел, как последний идиот, спросить, дошла ли она до дома и не болит ли колено.

Но вспомнил её лицо у двери спортзала.

И не написал.

Вместо этого открыл файл с отчётом, который должен был изучить ещё утром.

Проработал до двух ночи.

А когда лёг, всё равно видел её.