Я очень хотел найти автора анонимки.

Так хотел, что пальцы чесались позвонить трём людям, которые за сутки выяснили бы, кто, откуда и зачем. Но Аля сказала «не надо». И если я собирался доказать, что слышу её, приходилось не делать того, что умею лучше всего.

Вместо войны я занялся документами.

Просто попросил Свету официально написать заявление на пересдачу нормативов и согласие на дополнительные занятия вне школы. Поднял все квитанции переводов за тренировки в ДК. Составил таблицу прогресса Ильи: даты, результаты, видео, где он бежит, отжимается, подаёт.

Света, узнав про жалобу, сначала хотела сама идти в школу и выцарапать глаза этой советской ведьме.

— Не пойдёшь, — сказал я.

— Это моего сына касается!

— Поэтому и не пойдёшь. Напишешь спокойно, что претензий к учителю не имеешь, оценка исправлена после пересдачи, занятия оплачивались добровольно и вне школы.

— Макс, ты сейчас такой разумный, что страшно.

— Сам боюсь.

Илья сидел рядом, слушал и мрачнел.

— Это из-за меня? — спросил он.

Мы со Светой одновременно замолчали.

— Нет, — сказал я.

— Из-за оценки же.

— Из-за взрослых, которые любят лезть не в своё дело.

— А Алевтину Сергеевну могут уволить?

— Не должны.

— А если уволят?

Я посмотрел на племянника. Он был испуган за неё.

— Тогда она всё равно будет тренером, — сказал я. — Хорошие тренеры без работы не остаются.

Илья кивнул.

— Я хочу заниматься у неё дальше.

— Будешь. Если будешь учиться.

— Я уже математику подтянул.

— На четвёрку?

— На три с плюсом.

— Позор семьи.

— Дядь!

Но он улыбнулся.

Комиссия по жалобе оказалась фарсом.

Галина Петровна, завуч, классная руководительница, Света, Аля и я. Я сидел молча, потому что обещал. Аля держалась ровно. Света читала своё заявление.

— Претензий к Алевтине Сергеевне не имею. Считаю, что мой сын получил оценку честно, после фактического улучшения результатов. Дополнительные занятия проводились по моей просьбе и с моего согласия.

Завуч листала распечатки.

— Результаты действительно улучшились.

Классная руководительница добавила:

— Илья стал активнее. По математике пришёл на консультацию сам. По английскому сдал словарный диктант на четыре.

Я едва не прослезился.

Мой оболтус становился человеком.

Галина Петровна поджала губы.

— Вопрос личных отношений остаётся.

Аля подняла подбородок.

— Моя личная жизнь не обсуждается в комиссии по успеваемости ученика. Если у администрации есть претензии к моей работе, прошу оформить их письменно.

Я влюбился в неё заново.

Прямо там, под портретом Ломоносова.

Директор посмотрела на неё, сжав губы.

— Замечаний к педагогической части на данный момент нет. Но я настоятельно рекомендую соблюдать профессиональную дистанцию.

— Разумеется, — сказала Аля.

Комиссия закончилась ничем.

То есть победой.

В коридоре Света вдруг обняла Алю.

— Спасибо вам за Илюшу.

Аля растерялась так мило, что мне захотелось утащить её из школы немедленно.

— Он сам старается.

— Потому что вы в него поверили.

Илья, который ждал у кабинета, буркнул:

— Мам, не позорь.

— Молчи, спортсмен, — сказала Света.

Аля засмеялась.

Я стоял рядом и понимал: вот она, семья. Громкая, неудобная, местами бестактная, но настоящая. И я хотел, чтобы Аля была в ней не гостьей.

Но не сейчас.

Сначала ей нужно было выбрать себя.

Аля

После комиссии я впервые вышла из школы не с ощущением выжатого лимона.

Я не сбежала, не спряталась за Макса.

Не дала им сделать из меня виноватую девочку, которая должна оправдываться за то, что у неё есть личная жизнь.

Макс ждал через дорогу, возле своей машины. Дистанцию соблюдал. Я заметила и улыбнулась.

Он тоже улыбнулся, но подходить не стал. Только поднял телефон и написал:

«Горжусь тобой. Можно подойти или сегодня тренер кусается?»

Я посмотрела на экран, потом на него.

«Тренер кусается всегда. Подойти можно.»

Он перешёл дорогу так быстро, будто только этого и ждал, но остановился в двух шагах.

— Аля, я тут кое-что сделал. Без твоего согласия, но не за тебя. Скорее... подготовил информацию.

— Егоров.

— Сейчас будешь ругаться. Но сначала послушай. Я попросил управляющего посчитать, во сколько обойдётся запуск женской волейбольной секции. Просто цифры. А ещё поговорил с юристом, как оформить тренера так, чтобы он не зависел от моей прихоти.

— Тренера?

— Тебя. Если захочешь.

Я скрестила руки на груди.

— И как же оформить тренера, чтобы он не зависел от твоей прихоти?

— Через отдельный договор с клубом, KPI не по продажам абонементов, а по посещаемости, безопасности и спортивному прогрессу. Бюджет на инвентарь утверждается заранее. Любые изменения расписания — только с твоим письменным согласием. И у тебя право отказа от рекламных активностей, если они мешают тренировочному процессу.

Я молчала.

Потому что хотела ругаться, а он, зараза, подготовился.

— Ты это всё сам придумал?

— Юрист помог. И Леночка. Она сказала, что если я ещё раз полезу в твою работу как бульдозер, она уволится и уйдёт к конкурентам.

— Умная женщина.

— Очень. Я ей премию выписал.

— За то, что она тебя воспитала?

— За вклад в моё выживание.

Я рассмеялась, хотя собиралась быть грозной.

— Макс, я не сказала да.

— Я знаю.

— И не скажу, пока не пойму, что ухожу не к тебе, а к себе.

— Это честно.

Он достал из папки один лист и протянул мне.

— Это не договор. Просто описание проекта. Можешь порвать, можешь почитать, можешь забыть в сумке. Я не спрошу.

Я взяла лист.

Вверху было написано: «Рабочая концепция женской волейбольной программы “Высота”».

Высота.

— Почему «Высота»?

— Потому что ты всё время поднимаешь людей выше, чем они сами про себя думают.

Я отвернулась.

— Слишком красиво говоришь.

— Страдал всю ночь.

Я сама шагнула ближе, ткнулась лбом ему в плечо прямо на улице, где могли пройти коллеги, ученики, кто угодно.

— Только минуту, — пробормотала я.

— Сколько нужно.

— Минуту, Егоров.

— Есть, тренер.

Он стоял спокойно, укрывая меня от ветра своей широкой спиной, а я держала в руке лист с будущим, которое ещё боялась назвать своим.

Через неделю Макс всё-таки сорвался.

Из-за Ильи.

Тот пришёл на дополнительную тренировку злой, с наушником в одном ухе и лицом «все достали». Я сразу поняла: что-то случилось. Он разминался кое-как, на замечания отвечал коротко, мяч принимал так, будто мстил ему за существование.

— Смирнов, — сказала я после третьей ошибки. — Пауза. Воду пить.

— Я не хочу.

— Я не спрашивала.

Он швырнул мяч в сетку.

— Да достали вы все! Физра, математика, конспекты, тренировки! Я не робот!

В зале стало тихо. Остальные подростки притихли.

Макс, который в тот день пришёл забрать его и стоял у двери, шагнул вперёд.

— Илья.

— Что Илья? — сорвался мальчишка. — Тебе легко говорить! Ты всё можешь! И она может! А я тупой, я не понимаю эти ваши уравнения, и английский этот дебильный, и если я опять получу тройку, мама будет плакать, ты будешь смотреть как на неудачника, а Алевтина Сергеевна скажет, что я сам не работал!

Макс побледнел.

Я подняла руку, останавливая его.

— Все на перерыв, — сказала группе. — Десять минут. В коридор.

Дети высыпали из зала. Илья остался стоять, тяжело дыша, как загнанный зверёк.

Макс сделал шаг.

— Племяш...

— Не надо! — Илья отступил. — Ты сейчас начнёшь: «кто пашет, тот побеждает». А если я пашу и всё равно тупой?

У Макса дрогнуло лицо.

Я подошла к Илье.

— Слушай меня. Ты не тупой.

— Откуда вы знаете?

— Потому что тупые не задают такие вопросы. Ты устал и испугался. Это не одно и то же.

Он отвернулся, но я увидела, как у него блеснули глаза.

— Я не хочу, чтобы мама опять думала, что я как отец.

Тишина стала совсем другой.

Вот где болело. Все гораздо глубже физкультуры или математики.

И я впервые увидела, как мой большой, сильный Егоров не знает, что делать.

И это было правильно. Потому что иногда не надо делать. Надо слушать.

— Илья, — сказал Макс тихо. — Я никогда не думал, что ты как отец.

— Думаешь.

— Нет. Я злюсь, когда ты ленишься, потому что знаю: ты можешь. Но я не считаю тебя неудачником. И Света не считает.

— Она плачет.

— Она боится. За тебя.

Илья шмыгнул носом, отчаянно пытаясь выглядеть взрослым.

— А если я не стану как ты?

Макс подошёл ближе, на этот раз Илья не отступил.

— Тогда станешь как ты. Это вообще-то даже лучше.

Мальчишка посмотрел на него.

— Правда?

— Правда. Мне не нужен второй я. Один я и так всем надоел.

Я не удержалась:

— Подтверждаю.

Илья фыркнул сквозь слёзы.

Макс обнял его неловко, по-мужски, одной рукой за плечи. Илья сначала стоял деревянный, потом уткнулся ему в грудь.

Я отвернулась, чтобы дать им секунду.

Через минуту Илья пробормотал:

— Я всё равно ненавижу английский.

— Это законно, — сказала я. — Но словарь учить будешь.

Макс посмотрел на меня поверх его головы.

В этом взгляде было столько благодарности, что я почти не выдержала.

После тренировки Илья извинился перед группой. Неловко, краснея, но сам.

А Макс в коридоре поймал мою руку.

— Спасибо.

— Не за что.

— Есть за что. Я бы начал давить. Ты остановила меня от этого шага.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал костяшки пальцев. Очень быстро, почти незаметно.

И всё равно у меня внутри взорвался салют.

Именно после этого я впервые провела пробную тренировку для будущей «Высоты».

Неофициально. Макс дал зал на воскресенье, я пригласила трёх девочек из школьного кружка, трех знакомых из ДК. Пришла разношёрстная компания.

Я встала перед ними с мячом в руках и вдруг поняла, что не боюсь.

В школе я всё время чувствовала потолок. Программу, журналы, звонки, отчёты, чужие глаза. Здесь был зал. Сетка. Люди, которые пришли не потому, что обязаны, а потому что им интересно или страшно, но они всё-таки пришли.

— Меня зовут Аля, — сказала я. — Можно Алевтина Сергеевна, если вам так спокойнее. Но на площадке важнее не имя тренера, а ваша готовность работать. У нас не будет «я не спортивная», «я боюсь мяча», «мне поздно начинать». Будет: пробую, ошибаюсь, пробую снова. Кто согласен, строимся.

Они построились.

Тренировка была ужасной и прекрасной.

Мячи летели в потолок, в стены, в меня. Одна девочка расплакалась, когда не смогла подать. Взрослая женщина три раза сказала: «Я старая для этого», а потом приняла самый сложный мяч. Лиза, худенькая тринадцатилетняя девчонка с косой, сначала шарахалась от мяча, а к концу тренировки сама попросила ещё раз попробовать.

— Вот, — сказала я ей. — Это и есть прогресс.

— Но я же плохо играю.

— Плохо — это когда не пробуешь. Ты пробуешь.

Она улыбнулась.

И я вдруг увидела своё отражение в ней. Ту девочку, которая когда-то впервые взяла мяч и решила, что площадка — её место.

После занятия я вышла к Максу мокрая, чуть хромающая, и счастливая.

Он протянул бутылку воды.

— Ничего не скажу про колено, — предупредил.

— Мудро.

— Скажу про глаза. У тебя сейчас такие глаза, как на старых фотографиях с соревнований.

Я замерла.

— Ты видел фотографии?

— Ты сама показывала одну.

— Одну.

— Остальные случайно нашёл.

Я хотела съязвить, но не смогла.

Вместо этого сказала:

— Я хочу попробовать.

— Секцию? — Он не сразу понял.

— Да. Не обещаю, что получится. Не обещаю, что уйду из школы завтра. Но хочу попробовать.

Макс медленно улыбнулся.

— Добро пожаловать на высоту, тренер.

— Только без пафоса.

— Поздно. Название уже пафосное.

— Сам придумал — сам страдай.

Илья сунулся между нами с блокнотом:

— Я записал результаты! У Лизы пять успешных приёмов, у тёти Оли семь, а у той, которая говорила, что старая, вообще девять!

— Не «той», а Натальи Викторовны, — поправила я.

— У Натальи Викторовны девять. Я могу быть ассистентом?

— Сначала оценки. — Макс усмехнулся.

— Да почему всё через оценки?!

— Потому что мы сговорились, — сказала я.

Илья посмотрел на нас обоих, покачал головой и пробормотал:

— Семейка.

Я хотела возмутиться.

Но слово прозвучало так тепло, что я промолчала.