Я плохо помню, как вышел наружу из здания. И как шёл сюда. Только здесь хорошо. Тут спокойно! Нет этой безумной толпы. Нет машин. Есть бордюр, низкорослая пальма, и лавочка. Вот на ней и лежу, глядя вверх, в бесконечное тёмное небо.

Наверно, лежать мне не долго? Скоро приедет патруль. Здесь, в этом городе, много чего нельзя делать. Нельзя курить, например! Нельзя сквернословить. Нельзя вот так просто лечь и лежать, глядя вверх. Слоняться без дела нельзя. Здесь всё наказуемо. Так скорей бы отсюда свалить!

Это было… Не знаю. Как смерть! Словно я на мгновение умер. Теперь отпускает. И пальцы уже не дрожат. И в голове по чуть-чуть проясняется.

Рядом скользит чья-то тень.

«Вот и всё. Полежал», — разочарованно думаю я и готовлюсь платить штраф, в лучшем случае. Но это не полисмен. Или как их тут звать? Это… девушка. Лет двадцати, с виду. Волосы длинные, с прядями яркого цвета. Одежда, конечно… Атас! Рваные джинсы, дырки в которых стянуты крупными булавками. Кофта с такой бахромой, что та тянется следом по полу. И кроссовки на очень высокой подошве.

«Игоряхе бы точно понравилось», — думаю я, изучая её притязательным взглядом.

— Между прочим, за бомжевание штрафуют! — и голосок у неё подобающий внешности, дерзкий.

Я сажусь по-турецки на лавку:

— А с чего ты взяла, что я бомж?

Она изучает меня недоверчиво:

— Н-да! На бомжа не похож.

Свой пиджак я повесил на спинку. Рубашку расстегнул, рукава закатал до локтя. Бабочку снял. Как и туфли.

— А за вот такой стрёмный вид не штрафуют? — хмыкаю я, оглядев незнакомку.

— А чё это стрёмный? Нормальный видос! Между прочим, стиль панк. Ничего ты не рубишь! — она садится на лавку, задрав одну ногу. Из рюкзака, что стоит на земле, вынимает бутыль.

— Это пиво? — смеюсь.

— Ага, будешь? Это нулёвочка, если что! Просто пить охота, блин. Жара запарила! — делится девушка.

— Так, по-моему, штраф за распитие всяких напитков, — пытаюсь припомнить.

— Ага, и за жратву в неположенном месте, — кивает она.

— Как вы живёте тут, я не пойму? Это просто ужасно! — усмехаюсь.

— Да нормуль всё! Если бабло есть, жить можно, — машет девчонка.

— А у тебя оно есть? — щурюсь я.

— Ну, типа того! — отвечает, — Родаки спонсируют. Папка крутой бизнесмен! Мать и я у него на подсосе.

«Ну мать-то в прямом смысле слова», — замечаю уже про себя.

— Понятно! Живёшь тут? — бросаю.

— Ага! — говорит, отхлебнув, — Переехали вместе с приёмными.

— В смысле?

— Ну, — отвечает она, подобрав под себя и вторую ногу, — Я приёмная дочь, из детдома. Меня маленькой взяли, сюда привезли. Тут и выросла, в общем!

— Ну, ничего себе так, биография, — хмурюсь. И не знаю, сочувствовать ей, или нет.

— Ну, а ты чё тут делаешь? Турик? — интересуется девушка.

— А…, - я смотрю себе за спину, туда, где остался концертный, — Я тут выступаю. На фестивале классической музыки.

— Фу! — она кривится, — Так ты что, музыкант?

Я киваю с усмешкой:

— Странная реакция!

— Да мой отец музыкантом был тоже. Я не помню его, если честно, вообще!

— В смысле, реальный отец, настоящий? — пытаюсь я вникнуть.

— Ну, да! Какой настоящий? Настоящий — это тот, кто вырастил. А не тот, кто зачал и урыл!

— Бросил, что ли?

— Да он не бросал, если честно, — она достаёт бутерброд, предлагает мне, — Будешь?

— Неа, спасибо, не голоден, — хмыкаю я.

— Он, короче, женатиком был. А мамка моя молодая совсем! Она в него так влюбилась. Жила в другом городе, а он на гастроли к ним приезжал.

Я, нахмурившись, слушаю.

— Вооот, — тянет девушка, и, прожевав, продолжает, — Короче, когда родилась, он сначала с три короба ей обещаний насыпал. Хотел от жены к ней свинтить! Но чего-то обломалось у него. Наверно, жена ухватила за яйца? Короче, выбрал он ту семью.

— Ммм, — отвечаю, — Знакомо. А дальше?

Девушка смачно жуёт. И я уже жалею, что отказался от бутера.

— Дать? — замечает мой взгляд.

— Ну, дай куснуть один раз! — соглашаюсь.

Она отдаёт мне кусочек, в придачу с сосиской. Я закрываю глаза и жую. Это супер! Вот этого мне не хватало, пожалуй. Теперь бы ещё и глоточек пивка…

Точно услышав меня, она тыкает пивом, в бутылке остался глоточек, как раз для меня.

— Ну, короче, потом мать стала пить. У неё вообще гены плохие! Я потому и пью безалкогольное только, — продолжает девчонка, — Меня у неё отобрали, лишили родительских прав.

— Ничего себе, — с грустью шепчу.

— Ага! — её волосы, длинные, ниже лопаток, касаются лавочки, где мы сидим, — Ну, а когда подросла, то нашла её.

Взгляд стекленеет:

— Точнее, то, что от неё осталось к тому времени.

— Умерла? — рискую я предположить.

— От цирроза, — кивает.

— А отца не пыталась искать?

Она усмехается:

— Нет! Я была очень зла на него. Мать ему письма писала. Я потом их нашла. Рассказала там всё, про любовь, про меня. А они возвращались обратно с пометкой «вернуть отправителю».

Я забываю о собственных бедах. О том, что каких-нибудь сорок минут назад выступал перед шумной толпой, стрессовал.

— Жаль её, — говорю, — И тебя.

— Меня жалеть не надо! У меня всё чики-бамбони! — отвечает девчонка.

Усмехаюсь на это:

— Заметно!

— Блин, тошнит только сильно! Пока второй месяц. Вот думаю, делать аборт, или нет, — продолжает она, как будто сама с собой.

— В смысле? Беременна что ли? — удивляюсь такому, — А отец-то кто?

— Да, гондольер один! — усмехается девушка, — Не в смысле, что он на гондоле, а в смысле, гандон!

— Ну, я понял, — киваю.

— А с другой стороны, — она гладит пока ещё плоский животик, что виден в прорехах её бахромы, — Родится дочка, в честь мамы назову.

— А как её звали? — роняю.

— Амалия, — делится девушка.

Я прирастаю к скамье:

— А… отца?

— Я не помню. Какой-то артист, дирижёр, говорю же! Липецкий, по-моему.

В голове вихрем кружатся мысли. Нет, я точно умер! Ведь этого просто не может быть. Я валюсь на скамью, как лежал всё время до этого. И дышу, словно кросс пробежал…

— Эй, ты чего? Тебе плохо? — толкает она.

— Хорошо, — я шепчу и смотрю в бесконечное тёмное небо.

«Что же, пап», — обращаюсь к отцу, почему-то уверенный в том, что он слышит меня, — «Ты конечно, чудил! Но и я не пример. Если это подарок, то я принимаю. Спасибо!».