В отеле, куда нас привёз заказной фешенебельный бас, открылось одно непредвиденное обстоятельство. Номер, где буду жить я, предназначен для пары. Но мы с Бэлой не пара! Согласно традициям и правовым нормам арабского мира, парой может считаться лишь только семья.

— But I informed the organizers that I would not be alone, but with a companion (Но я информировал организаторов, что буду не один, а со спутницей), — попытался я втолковать на ресепшене.

Только администрация отеля была непреклонна.

— I'm sorry, Mr. Lipnitsky, but according to our rules, only a married couple can share a room (Простите, мистер Липницкий, но согласно нашим правилам, только супружеская пара может жить в одном номере), — объяснил мне учтивый араб.

— Блядь! — не сдержал я эмоций.

— Что случилось? — забеспокоилась Бэла.

— Ничего, солнышко, — погладил её по руке, — Всё в порядке!

Сам отель был шикарный, огромный. И номер делюкс, обещал нам удобства, которые мне так хотелось вкусить.

— Okay, do you have a number similar to this one, next to mine? (Хорошо, есть ли у вас номер, аналогичный этому, рядом с моим?) — уточнил у портье.

Он порылся в компьютере. Я же молился, чтоб всё состыковалось. Ибо только сейчас не хватало мне этого!

— I'm sorry, Mr. Lipnitsky, but there are no more rooms like yours available. I can offer you another one, one level lower and on another floor (Простите, мистер Липницкий, но аналогичных вашему номеров больше нет в наличии. Я могу предложить вам другой, на уровень ниже, и на другом этаже).

От избытка эмоций я рассмеялся. Представить себе, что Бэла будет жить на другом этаже, я не мог. Но и ставить штамп в паспорте только затем, чтобы жить с нею вместе, не стал бы…

— Солнышко, — повернулся я к ней, и изложил всю ситуацию, как можно в более ярких тонах.

Бэла кивнула и сделала вид, что всё в норме. Хотя, по её реакции, по влажным глазам, я сразу же понял, что это не так.

— Давай сделаем так! Я перееду в тот номер, а ты будешь жить в моём, хорошо? — предложил.

Бэла нахмурилась:

— Нет! — возразила, когда до неё дошло, — Тебе нужно отдыхать и готовиться. Я могу пожить в любом номере. Лишь бы только тебе было хорошо!

Мы долго спорили. Пока рядом с нами не оказался мой иностранный коллега. Чешский скрипач, по имени Август Дворжек. Помимо умения играть на скрипке, он оказался ещё и полиглотом. Неплохо изъясняясь на русском языке, которым владела, насколько я помню, его русскоязычная мать.

— Артур, — обратился ко мне, — Я невольно услышать ваш разговор с милой барышней. Я хотеть вам помочь! Я готов уступить свой рум, чтобы ви могли бить на одном этаже с милой леди. Мне нет разница, где жить и как. Это совсем не составить труд!

Я повернулся к нему. Высокий, белёсый, улыбчивый. Он чем-то напомнил актёра немого кино.

— Август, — вздохнул, — Я не могу принять твоё предложение. Это слишком!

«Слишком затратно», — добавил уже про себя. Представил, сколько же может стоить номер, который нам предоставили? Я и обычный-то в этом отеле мог потянуть с большим трудом! Не то, что делюкс.

— Это не предложение, это мой выбор, — произнёс он с улыбкой и обратился к арабу, который с виноватым лицом ждал, к какому решению мы придём.

Я пытался его отговорить. Но Август стоял на своём! Уже, когда номера закрепили за нами, и Бэле вручили ключи, я сказал ему вполголоса:

— Август, спасибо. Я всё оплачу!

— Нет, Артур. Даже не думай. Ти помнить, как там, в Париж, ти меня угощать?

Я усмехнулся. Ну, конечно, я помнил! Как же можно такое забыть? Ведь Париж — был моим дебютом. Именно парижская сцена, из мировых, приняла меня первой. Так что с Парижем слишком многое связано.

— Я думаю, водка в Иль-де-Франц стоила дешевле, чем номер в отеле Дубая, — попытался сравнить.

— Там биль не только водка, Артур. Там быль и закуска тоже! И я потеряль кошелёк, — припомнил Августо, и одной рукой приобнял меня.

Воспоминания нахлынули тут же, горячей волной. Я, ребята, с которыми мне довелось выступать, и Ульяна! Наш первый торжественный ужин. Наш первый вояж…

— Чудесное было время, — вздохнул с ностальгией.

Август, похоже, не меньше меня, ностальгировал.

— Да, это било прекрасно! Я бил молод и очень красив. А теперь, посмотреть на меня? Врэмя нещядно!

Я оглядел его с ног до головы. Н-да, слегка осунулся, сдал! Но он и постарше меня будет, лет на десять, по-моему.

— Не прибедняйся! — сказал, — Ты выглядишь очень достойно.

Дворжек махнул рукой. И приблизил лицо к моему уху:

— А это твой новий жена? — он указал взглядом на Бэлу, которая в этот момент возилась со своим чемоданом, ища что-то в нём.

Я хмыкнул:

— Ну, как… Это — спутница! В общем, подруга.

— А где же та милая барышня, с который ти биль в Париж? — поинтересовался любознательный скрипач.

Я попытался уйти от ответа:

— Многое с тех пор изменилось.

— Понятно, — похлопал меня по плечу Август Дворжек. И, прихватив чемодан, улизнул в свой бюджетный «стандарт».

Мы с Бэлой устроились. Номера в относительной близости друг от друга. Она, хоть и расстроилась слегка, что будем жить не вместе, но виду не подала. Вот за что я её уважаю, так это за сдержанность! Улька бы точно ударилась в плач.

А теперь, после сытного завтрака, нас везут прямиком, в центр Дубая. Ведь именно там стоит здание Оперы. Именно там мне предстоит выступить уже через каких-то два дня.

Белка восторженно вертит головой, изучая всё разом. Дубай превосходен! Но я не могу оценить его должным образом. Чем ближе мы к зданию Оперы, тем сильнее мандраж. Как будто я только сейчас осознал всю тяжесть взваленной ноши. Две тысячи зрителей, из разных уголков страны. Говорят, даже шейх удостоит вниманием это событие. Господи! Мне предстоит выступать перед шейхом Дубая. А что, если я оплошаю? Ведь я же — живой человек…

— О, Боже, Артур! Бурдж-Халиф! — ахает Бэла и тянет меня ближе к окну, оценить невиданные размеры небоскрёба.

— Да, самый большой в мире, — соглашаюсь я. Макушку не видно, как ни пригибайся.

Но нам удаётся её рассмотреть целиком, когда мы покидаем автобус. Ведь Опера находится здесь, по-соседству. Само здание концертного зала не такое большое, в сравнении с высотками, уходящими в небо над солнечной жаркой страной. Но не важно, какое оно. Важно то, что внутри! А внутри у него находится сцена, не сравнимая ни с одной сценой мира. Разве что только Нью-Йоркский Метрополитен-Опера может встать рядом по уровню звука и мест.

Сперва нам проводят экскурсию. Гид на английском вещает о том, как был задуман и воплощён проект здания. Я понимаю не всё, но большую часть. И перевожу Бэле на ушко. Она, зачарованно глядя, идёт рядом со мной по зеркальному полу. И смотрит на всё, чуть дыша.

— Здание имеет форму дау, традиционного арабского парусного судна. В носовой части его находится главная сцена, — шепчу, — Удлинённый корпус включает зал ожидания, и высадки пассажиров из такси на парковку. На крыше есть ресторан с видом на Бурдж-Халифу.

— Да ты что? — реагирует Бэла, — А мы с тобой сходим туда?

— Солнышко, делу время, а потехе час, — говорю я с усмешкой, — Сначала мне нужно увидеть, где я буду выступать. А уж после развлекательная программа. Окей?

Бэла смущённо кивает. Неужели, она думала, что мы будем гулять по злачным местам? Да я весь дрожу от предвкушения увидеть, наконец, эту сцену! Рояль, на котором придётся играть…

Далее нас разделяют. И каждому из музыкантов выделяют своего провожатого. Мне выпадает интеллигентного вида араб, хорошо говорящий на русском.

Он проводит меня за кулисы. И сцену мне удаётся оценить лишь мельком. Бэла осталась снаружи. И продолжает осматривать холл.

— Вот ваш инструмэнт, мистер Липницкий. Это флагманский премиальный рояль, выполнен по индивидуальному заказу. Полированная отдэлка и тонко обработанние дэтали. Моделирован Пиано Роялти Консепт, с аутэнтичним звучанием, и нэограниченном полифониа…

— Подождите, — я подхожу к инструменту.

Рояль превосходен. Он чёрный, сияет от бликов направленных на него софитов. Крышка приоткрыта, словно манит поиграть! Клавиши белые, точно их до меня никто не касался. Превосходный рояль! Но он…

— Цифровой? — уточняю, молясь, чтобы это было не так.

Но араб моментально кивает:

— Концэртная проэкционная звуковая система, улучшений обработка звук, премиум класс, и восемь динамик…

— Подождите! Стоп! — я выставляю ладонь, давая понять, что мне всё равно на его преимущества.

— Я могу играть только на акустике, я не могу играть на цифре, — сдерживаю дрожь в голосе. Хотя, даже ноги трясутся! Как будто сейчас упаду…

— Но ви не заметите разница! Это инструмэнт цэликом повторяет акустический ряд…

— Вы музыкант, простите? — я опять перебиваю его, — Вы сами играете?

Араб, замешкавшись, давит улыбку:

— Я? Нет, уви…

— Вот именно, нет! — говорю, распаляясь, — Цифра, какой бы она ни была, никогда не переплюнет акустику.

Я топчусь на месте, пытаясь себя успокоить:

— У вас есть другой? — наконец, говорю.

Мой спутник теряется, хмурит лоб и разводит руками:

— Уви, нет, мистер Липницкий! Но этот инструмент, он стоит…

— Мне всё равно, сколько он стоит! Я не буду играть на нём, слышите? — тычу в рояль, словно тот виноват.

Я не против. Современные модели электронных роялей имеют широкий набор всевозможных «примочек». Тембра и настройки, позволяющие создать из любого говна музыкальный шедевр. Только я не говно! И мои произведения требуют тонкости. Которой ему, я уверен, не хватит. В акустическом струны и дека расположены горизонтально, а звучат они благодаря ударам войлочных молоточков по ним. И звучание там совершенно другое. Живое! Чувствительность выше в разы. Не говоря уже о диапазоне.

— Мистер Липницкий, мне жаль, но другой у нас нэт. Этот модель предназначен для данного зала. Данный рояль есть в один экземпляр, только здэсь.

Я массирую виски, в которых пульс стучит, словно метроном. И я понимаю, что это тупик! Я ни разу за всю свою жизнь не играл на подобных «фальшивках». Ведь электроника — это фальшивка! Для дилетантов, не знающих, что значит истинный звук…

Из-за кулис выбегаю, как будто ужаленный.

— Идём! — говорю я Бэле и беру её под руку.

— Что случилось, Артур? — пугается она, прижимаясь ко мне.

— Я не буду играть! Мой концерт отменяется! — говорю я решительно.

Она издаёт перепуганный ах. И пытается выяснить, что же случилось. Я объясняю, что дело в рояле.

— Но цифра… Артур, это спорный вопрос!

Я выдыхаю, уже выйдя на улицу. Достаю сигарету:

— И что ты имеешь ввиду?

Бэла, бледная, как балахоны у местных, активно жестикулируя, делится «опытом»:

— Современные модели во многом превосходят акустику, по мнению разных экспертов…

— Да что ты знаешь об этом? — табак возвращает в себя.

— Артур, — вдохновенно пылает она, — Может быть, наоборот? Оно даст иное звучание, добавит новых граней к твоей игре?

— Да мне теперь всё переписывать надо! — кричу, — Ты что, не понимаешь? У меня вся композиция прахом пойдёт!

— Не горячись, любимый, — гладит она мою руку, — Преимущества цифры над звуком акустических аудиосистем, я читала об этом…

— Заткнись, — говорю, — Я прошу!

Бэла никнет, отходит в сторонку. И в этот момент из здания Оперы к нам выбегает тот самый араб.

— Оу, мистер Липницкий, здэсь нельзя курить! Штраф за курэние в общественный место составлять 500 дирхамов.

— Не страна, а…, - хочу я ругнуться. Но решаю, а вдруг за оскорбление местных обычаев меня забьют палками, или камнями? Чем тут у них сейчас принято?

Я тушу сигарету, и не найдя мусорки, кладу бычок себе в карман.

— Я хотеть вам сказать, — произносит араб, — Если ви отказаться играть на сцена, то ви должен платить неустойка. Размер её будет… Мне нужно проконсультироваться. Я вам сообщить об этом завтра с утра.

В голове у меня до сих пор метроном отбивает темп речи. Темп путанных, замкнутых чувств. Всё сложилось не так, как должно! Я не удосужился заглянуть в оснащение зала. Ведь, если б увидел заранее, то адаптировал все композиции. Я бы готовил с нуля! А теперь…

Выхода два. Либо полнейший провал на глазах всего мира. Либо платить неустойку, размер которой, как я понимаю, во много раз превосходит мой месячный. Да что там месячный? Мой трёхгодичный доход!

— Подумайте, мистер Артур, — произносит араб, я забыл, как звучит его имя. И мне теперь стыдно за это. За свою реакцию стыдно! Ведь он ни при чём. Он всего лишь старался быть вежливым.

— Да, — говорю, — Я подумаю. Спасибо вам! И… простите меня.

Представитель арабского мира уходит. Оставив нас с Бэлой одних. Ветер, сухой и горячий, как фен, дует откуда-то с юга. Хотя, мы на юге! Куда уж южнее? Температура здесь днём, как в парилке. А ночью должна опуститься. Пустыня живёт на контрасте. Превращая живое в песок…

— Бельчонок, — иду ближе к Бэле, — Прости, ну прости!

Она, всхлипнув, жмётся ко мне. Я утыкаюсь носом в её макушку. От неё пахнет всем сразу! Домом, далёким сейчас. Пылью, которую волосы Бэлы впитали. А ещё отдалённо, каким-то цветком.

— Интересно, а тут продаются каллы? — шепчу.

Она поднимает лицо на меня:

— А зачем?

— Ну, — изрекаю я, — Что же ты будешь дарить мне после моего непревзойдённого фиаско?

Бэла с надеждой взирает на меня снизу вверх:

— Так ты всё же будешь играть?

Я смотрю вдаль, на шпиль Бурдж-Халифа. Огромный, как меч, устремлённый к божественным силам. Вот их бы сейчас в мой утративший веру мирок…

— Ну, — отвечаю со вздохом, — А что мне ещё остаётся?