Нужно было сделать алаверды, пригласить Веронику на ужин к себе. Я оплошал! Опозорился, можно сказать. Мне хотелось загладить вину, доказать и ей, и себе, что я в норме. К тому же, когда сам перед сном как-то раз после этого, с опаской и еле дыша, принялся фантазировать, то мой орган окреп. Дал понять, что дело не в нём. А в мозгах. Уж если мозги набекрень, то не спасёт никакая виагра.

Но случилось непредвиденное. Я заболел. Слёг с простудой! С утра встал разбитый, измученный. На работу идти не решился. И в коем-то веке её прогулял.

Вероника звонила мне, волновалась:

— Давай, я приеду? Бульон привезу?

Мне было приятно. Но я отказался:

— Ещё чего! Я же заразный. Сейчас самый опасный период и нужно его переждать.

— Ну, тогда ты лежи и лечись! У тебя есть лекарства?

— Да, всё есть, — кашлянул.

Горло сковало немыслимой болью. Я кое-как сползал в аптеку, затарился. Заказал продукты с доставкой. Коллеги писали, друг Борька звонил. А к вечеру стало совсем худо! Ещё и температура поднялась.

Укутанный, в тёплых носках, в одеяле, я лежу и читаю роман. Свой собственный. Пытаюсь представить, что я не писал его сам. Что я — просто читатель, случайно купивший эту книгу в магазине. И что я при этом почувствую? Как буду думать об авторе? Абстрагироваться трудно, и я каждый раз ищу огрехи в сюжете, цепляюсь за малости, жалею, что написал эту сцену так, а не иначе. В общем, критикую себя, как могу.

Я три года писал тридцать глав. А потом, за каких-то три месяца создал ещё ровно столько же. Плохо ел, мало спал. Эти мысли душили меня! И только излив, смог дышать полной грудью.

Сперва я описывал чувства. Это было чем-то, вроде дневника. Свои чувства к Уле. И то, как себя ощущает мужчина, всем сердцем желающий женщину, но не могущий быть рядом с ней. Лишь только как друг, или брат.

Затем появился сюжет. Где сводные брат и сестра, живут с детства бок о бок. Он видит, он любит, он столько раз близок к тому, чтобы взять и признаться. Один раз они переспали, по пьяни. Это и стало началом конца! Она уезжает. А возвращается только, когда узнаёт, что он болен. Смертельно.

Роман получился большой, полновесный. По нему, при желании, можно снять фильм. Может, когда-то и снимут. Но я к тому времени буду уже очень стар…

Время позднее, я задремал, с книгой в руках. Но пробуждаюсь от звонка телефона. Его трель ненавязчивым звоном врывается в сон.

На экране она. Значит, я ещё сплю. Но взять трубочку всё-таки стоит. Кашлянув, я бросаю:

— Алло!

— Марк! — слышу в трубке. Её голос. Её.

Закрываю глаза, улыбаюсь. Какой чудесный сон! Пожалуй, я ещё посплю немного…

Но голос требует:

— Марк, ты спишь?

— Э…, - снова кашляю, — Нет!

— Ты болеешь? — терзает она.

— Есть немного, — хриплю.

— О, прости! Тогда я позвоню в другой раз, — торопливо щебечет.

Я резко кричу:

— Уль, постой! Не бросай…

Как забавно. Вот также она мне шептала тогда: «Не бросай». Я не бросил.

И она не бросает меня. Остаётся на линии:

— Да? — говорит вопросительно.

— Что-то случилось? — открутив термос, стоящий на тумбочке возле кровати, я плещу в кружку немного горячей воды, чтобы голос был не настолько сиплым.

Ульяна на том конце провода делает вдох. И я слышу волнение, дрожь в её голосе. Как будто она недавно плакала.

Беспокойство сковало меня, но я не поддаюсь. Жду, пока скажет сама.

— Как ты мог? — Уля шмыгает носом.

Замираю:

— О чём ты?

«О нас», — добавляю уже про себя. Не решаясь сказать это вслух. Боясь, что одно слово «мы» напугает её, отвратит.

Она снова шмыгает, дышит:

— Как ты мог, Марк? Ты убил его!

До меня не сразу доходит, о чём она говорит. Может быть, кто-то умер. Артур, например? Не дай Бог! Ведь я никогда не желал ему смерти…

— Кого? Господи! — уже не могу сдержать волнение.

— Маркуса, — шепчет она.

Невозможно сказать, что я чувствую в этот момент. Всё и сразу! И боль, и надежду, и счастье, и горе.

Она знает. Она прочитала роман.

— Ты прочитала его? — этот глупый вопрос вырывается первым.

Ну, конечно, она прочитала! Она назвала его имя. А значит, читала. О, господи! Значит, не зря я писал…

— Не весь, — робко делится Уля, — Всего две трети примерно. Вот как раз на моменте, когда… когда он уходит, — дальше следует всхлип, — Я не могу читать дальше! Теперь мне нужно прийти в себя.

Я подбираю слова:

— Мне очень жаль, что расстроил тебя.

Она усмехается:

— Жаль? Это мне жаль Дайану!

Моё сердце, как мёдом окутано. Ей жаль мою героиню! Ульяна прониклась, расплакалась. Это мои слова, моя книга вызвала в ней такой отклик. Она не просто прочла, она прожила её вместе с героями.

Да, сцена прощания была очень тяжёлой. Я и сам еле выдержал! Трудно было писать. Дайана узнала о смертельной болезни Маркуса. Она бросила всё и примчалась к нему. Он сбежал из больницы всего лишь на несколько дней, чтобы провести их с любимой. В последний раз обнять, слиться с ней воедино. И последний их секс, а по сути, второй, стал прощальным.

«Моя бедная девочка», — думаю я. И почему-то я заставляю тебя плакать. Всё время! Не смеяться, а плакать. И что со мною не так?

— Зато она поняла, что любила его, — говорю.

— И чтобы она поняла, он должен был жизнью пожертвовать? Какая она непонятливая! — хмыкает Уля.

— Ну, а что было делать? — вздыхаю, — Она уехала далеко. У них не было шансов начать всё с нуля.

— Но ведь ты не оставил им шанса! — взрывает мой мозг голосок.

У меня ещё жар, и голова до сих пор так болит. Но я не замечаю этой боли. А боль в горле глушу тёплым чаем из термоса.

— У них было тысячу шансов! — отвечаю, — Но кто виноват, что они не увидели их?

Уля цокает.

— Ну, а тогда, на семейном сборище, помнишь? Сейчас посмотрю, подожди, — начинает листать. Слышу, как шуршат странички моей книги в её руках.

Господи, подумать только! Моя книга в её руках… И она прочитала её. Я надеюсь, прочтёт до конца.

— Семнадцатая глава, юбилей её матери? — бросаю догадку.

— Да! Вот там! Она же, как раз в тот момент рассталась с этим придурошным, ну, который её не любил, — отвечает Ульяна, не зная, что прототипом этого мачо был её собственный муж, — И была одинока и очень подавлена. Чем не удачное время признаться?

Я мычу, выдыхая с сомнением:

— Она доверилась ему тогда.

— Да! И сказала, что ей ни с кем не было так хорошо, просто сидеть и разговаривать. Просто общаться! — смеётся Ульяна на том конце провода.

«Просто общаться», — с грустью думаю я. А ведь мы сейчас просто общаемся. И мне ни с кем не было так хорошо.

— Да, тёплая вышла глава, — подтверждаю со вздохом.

— Ну, так вот! Почему он тогда не признался ей в чувствах? — недоумевает она, — Не сказал, как давно её любит, как сильно? Почему?

«Моя маленькая глупая девочка», — с умилением думаю я. Была бы ты рядом, и я бы прижал тебя нежно к груди, уткнулся носом в твои волосы, и гладил бы их, и шептал тебе на ухо, как сильно, до боли, люблю…

— Она доверяла ему, а он боялся обмануть её доверие, — пытаюсь объяснить.

Ведь и я обманул! Я тебя предал. Причём, предал дважды. Сперва открыв глаза на измены твоего благоверного. А после, взяв то, что никогда и ни по какому праву не являлось моим.

— Но ведь это…, - мечется Уля на том конце провода, её голос, то затухает, то становится громким, — Наоборот! Он бы только упрочил их связь.

— Не факт, совершенно не факт, — отрицаю я версию.

Она мучительно стонет:

— О, Господи, и к чему же так всё усложнять?

— А жизнь вообще сложная штука, — смеюсь.

И опять закашливаюсь. Приходится сделать манёвр, подливая чайку.

Ульяна опять возвращается к книге:

— Ну, а сцена, в лесу, это что-то! Я так сильно смеялась. Он такой: «Возьми мой мешок». А она: «Ты воняешь!». А сама не воняет? Благоухает, можно подумать? Они же вместе три ночи в лесу провели!

Моё горло болит, голова как в тумане. Но я готов говорить с ней всю ночь. Мне кажется, я умираю, как Маркус. И она скоро это поймёт, и приедет. Приедет проститься со мной и признаться в любви.

— Да, это из моих воспоминаний о детских походах с отцом, — признаюсь.

— А вы тоже видели медведя? — пугается Уля.

— Нет, но я слышал скрип веток и взобрался на дерево, — усмехаюсь своим детским воспоминаниям. Да, было такое! Чего только не было. Многое я изложил в этой книге. Эпизодами, кадрами, словно нарезка из фильма, где самые лучшие сцены — мои.

— Правда? О господи, Марк! Ты тогда был, наверное, лёгким и очень подвижным? — смеётся Ульяна.

Её смех такой тихий, такой мелодичный. Кто сказал, что у неё нет слуха? Ах, да! Её муж. Нет, это не правда. Ульяна сама как мелодия. Мелодия жизни. Которую не повторит ни один инструмент.

— Да, сейчас не смогу, — сокрушаюсь притворно, — Отяжелел и подрос.

— Но я так испугалась! Серьёзно! — она продолжает, — Когда кто-то ходил вокруг их палатки. Нельзя же так? Я же беременна, Марк! Мне нельзя волноваться!

Она шутит. Но это: «Марк, я беременна». Звучит так, словно она говорит это мне. «Я беременна, Марк. У нас будет ребёнок». Осталось немного, сказать, что он — наш…

Мы болтаем, а время течёт. Я слышу, как мама, войдя, очевидно на кухню, гонит дочь спать. Как Уля щебечет ей что-то в ответ, прогоняя. Я слышу только обрывки фраз:

— … серьёзный разговор!

— … серьёзные… ночью?

— …такие… иди!

Про себя улыбаюсь. Серьёзный. О, да! Наш разговор — серьёзнее некуда. Кажется, мы никогда не общались так долго по телефону? И я не хочу прерывать эту связь.

Но, в конце концов, Уля идёт в свою спальню. Мне так кажется, судя по звукам! И книгу берёт с собой, обещая, что дочитает её потом. И непременно поделится мнением об истории в целом.

— Маркус вернётся к Дайане, — говорю, чтобы как-то её мотивировать.

— Как? — шепчет Уля, скрипя кроватью.

Мне так и хочется спросить у неё, где она? А главное, в чём? Наверняка, в какой-то милой пижаме. Господи, я бы полжизни отдал, чтобы просто увидеть её…

— Дочитай и узнаешь, — шепчу.

— Марк, я надеюсь, что там не про зомби? — смеётся она.

Я тоже смеюсь:

— Я же не Стивен Кинг!

— Да кто тебя знает, — вздыхает Ульяна, она шелестит одеялом, — Ну, ладно! Я спать.

— Доброй ночи, — бросаю, а слово «любимая» в этот раз оставляю в себе.

— Доброй ночи, Марк, — говорит она тихо.

Я не могу нажать на отбой. Просто сижу и слушаю, как она дышит на том конце провода. Улька, наверное, тоже забыла нажать? И потому я могу это слышать. И шелест её простыней. И зевок, и сопение.

Кусаю губу, чтобы не рассмеяться. И ставлю наш вызов на громкую связь.

— Фррр, — монотонно сопит, словно котик-мурлыка.

Я кладу телефон на подушку рядом с собой. На соседнюю подушку, где той ночью лежала она.

— Уля? — шепчу тихо-тихо, — Ты спишь?

И опять это:

— Фрррр…

Улыбаюсь:

— Доброй ночи, любимая, — говорю, не стесняясь, — Доброй ночи, наш милый малыш.