Первую ночь мы провели впустую.

Так и не уезжали после того как приехали сюда на аэродром. Прождали всю ночь.

Засветло разошлись по домам, потому что до рассвета на полосе так никто и не появился. Кроме кроликов и одного койота, который вышел на глину со стороны северной гряды, постоял и ушел обратно.

К половине пятого утра восток посерел, я дал два коротких свистка. Все поднялись с земли, отряхивая штаны от щебня.

Соуза разогнулся с хрустом в спине.

— И так еще три ночи?

— По плану три, — сказал я.

Днем в пятницу я почти не спал.

С утра приехал в Калиенте, забрал из аптеки два номера газет и прочитал их в закусочной за кофе.

«Ревью-Джорнал», первая полоса, врезка справа: «ФБР: НАЗЕМНОГО ИСТОЧНИКА НЕ НАЙДЕНО». Подзаголовок: «Агент Митчелл покидает округ Линкольн в понедельник». Ниже снимок вчерашнего разговора у конторы, я на ступенях, с блокнотом в руке.

«Лас-Вегас Сан» вышел жестче: «ФБР УТВЕРЖДАЕТ ЧТО ЯВЛЕНИЮ НЕТ НАУЧНОГО ОБЪЯСНЕНИЯ». Дженнингс расшифровал магнитофонную запись почти дословно и не стал ничего смягчать.

Радио Элай передало эту историю в шесть вечера накануне и повторило в семь утра.

Днем в контору шерифа позвонили из Вашингтона. Кимбалл снял трубку, послушал, посмотрел на меня и молча передал.

— Митчелл, — сказал Томпсон. — Я сегодня утром читал газеты.

— Понимаю, сэр. Это полезно быть информированным.

— Ты забыл о чем я тебя просил?

— Нет, сэр. Но вы знаете мои методы. Вскоре газеты напечатают опровержение и укажут что это было сделано в оперативных целях. Мы уже закинули удочку и ждем улова.

Молчание длилось полминуты.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал босс и бросил трубку.

К девяти вечера в субботу мы снова спрятались у полосы.

Ночь на четвертое августа получилась безлунная и очень темная. Днем в долине была большая облачность, к вечеру она не рассеялась до конца.

Звезды просвечивали пятнами в рваных промежутках в небесах. Температура после захода быстро упала с девяноста восьми до семидесяти с небольшим градусов, всего за каких-то пару часов.

На глиняной полосе еще сохранилось тепло. От камней уже тянуло холодом.

Ветер все время держался прежний. Дул с северо-запада, вдоль полосы, скорость футов десять в секунду.

Я лежал за бетонной тумбой на южном конце на брезенте, головой к аэродрому. Рядом, в четырех футах Кимбалл, тоже на брезенте, с рацией у щеки. Между нами лежал рубильник с двумя проводами, уходящими в темноту вправо и влево.

Мы не курили и не разговаривали. Пить взяли по фляге, я растянул свою на всю ночь.

Первые три часа ничего не было.

В половине первого над северной грядой пролетел самолет. Высоко, с проблесковым огнем, судя по звуку двухмоторный, следовал на юг, к Лас-Вегасу. Я проводил его глазами и записал время наощупь в блокнот.

В час десять Кимбалл тронул меня за плечо.

Я поднял голову.

Над западным гребнем, в четырнадцати милях к юго-востоку, поднялось зарево.

Возникло не сразу. Сначала над черной кромкой появился бледный отсвет, как от фар машины за холмом. Потом свет уплотнился и оторвался от гребня. Над ним повисло пятно.

Оно росло около минуты увеличиваясь в размерах.

К концу первой минуты оно стало большим, ровным, чуть сплюснутым овалом, с четким низом и размытым верхом, светящимся изнутри ровным белым светом. Никакого мерцания глаз не различал. Оттуда не доносилось ни звука.

Пятно висело неподвижно над гребнем и выглядело плотным, как металл. Кимбалл смотрел, не отрываясь, я услышал, как он выдохнул.

— Черт, — сказал он очень тихо. — Я же знаю, как оно сделано. Я видел рупор и трогал лазер своими руками.

— Это ты а представь как видят те кто вообще не в курсе что там на самом деле, — заметил я.

С аэродрома да и вообще с земли дым и луч вообще не заметны. С этого расстояния и под таким углом просматривалась только освещенная часть, а склон гребня, откуда шел свет, закрывала сама гряда. Задумка доктора работала как надо

Я поднял бинокль.

В окуляры видно, что нижний край овала имеет неровность. С юго-восточной стороны от него тянулась тонкая прядь, уже отделяющаяся от основного тела.

— Дым пошел по ветру, — сказал я. — Он его запустил минут пять назад.

Через восемь минут овал начал разваливаться. Правый край растрепался, светящаяся клякса вытянулась и побледнела.

Рации молчали.

В час двадцать далеко на юге, за Ред-Роком, коротко мигнули фары на грунтовке. Потом еще раз. Кто-то ехал смотреть на инопланетное зрелище.

В час тридцать пятно над гребнем погасло. И почти сразу же рация щелкнула один раз.

Это Гарни, с подъезда к аэродрому. Я подтянул рацию ближе и лег поудобнее.

Через минуту послышался звук мотора. Низкий, ровный, машина двигалась на второй передаче, ехала с той стороны, где грунтовка переходила в низину.

Фары выключены.

Машина шла в темноте, чуть ли не на ощупь, медленно не больше пятнадцати миль в час. Дважды мотор менял звук, водитель искал колею.

Рация щелкнула дважды. Рыбка попала в сеть.

Машина выехала на взлетную полосу с северного конца и покатилась мимо нас в трехстах футах. Я разобрал силуэты.

Это пикап, в кузове груз накрытый брезентом. На повороте у промоины на секунду включились подфарники, два тусклых оранжевых пятна и сразу же погасли.

Пикап встал у промоины, где стоял самолет. Хлопнули дверцы.

Минут двадцать они работали, мы слышали отчетливо. Ночью в этой чаше звук действительно распространялся далеко, как я и говорил.

Сначала послышался скрежет, с самолета стянули маскировочную сеть. Шорох полыни, которую отбросили в сторону. Металлический стук откинутого борта пикапа.

Потом они с усилием опустили на землю что-то тяжелое, в два приема. Кто-то коротко сказал несколько слов, другой голос ответил еще короче.

Вскоре заработал стартер. Не самолета, а автомобильный.

Водитель завел пикап, проехал ярдов пятьдесят и встал в конце промоины, развернувшись капотом к полосе. Фары так и не включал.

— Лебедка? — шепнул Кимбалл.

— Нет, он выталкивает самолет на глину, — ответил я. — Там подъем футов пять.

Действительно, дальше послышался скрип и хруст под колесами, через пару минут на фоне серой полосы появился темный крестообразный силуэт. Они развернули самолет носом на северо-запад, к дальнему концу. То есть взяли разбег против ветра, ко мне лицом.

Я подтянул рубильник к правой руке.

Они работали у левой двери. Один влезал внутрь и принимал груз, второй подавал. Они грузили слитки по одному, каждый раз в фюзеляже глухо стучало.

Голоса слышались отчетливо.

— Сетку затяни. Обе сетки.

Это сказал первый, негромко, глухо, с расстановкой между словами.

— Затянул.

Голос второго слышался ниже.

— Проверь.

— Я говорю, затянул.

— Проверь еще раз при мне.

Молчание. Шорох брезента.

— Теперь рулоны. Не гни их. Поставь вдоль, за спинку.

Кимбалл повернул ко мне лицо, в темноте я увидел только блеск его глаз. Я поднял два пальца. Их двое, как мы и ждали.

Погрузка закончилась через два часа. Хлопнула дверь. Второй обошел самолет кругом, я слышал шаги по глине, постоял у хвоста и остановился.

Он стоял долго, с минуту и не двигался. Все смотрел на полосу.

Я лежал, не поднимая головы над тумбой и слышал, как стучит кровь в ушах.

— Чего ты? — сказал первый из кабины.

— Тихо очень.

— Ночь ведь так и должно быть.

— Койоты молчат, — сказал второй. — Весь вечер орали, а сейчас молчат.

Второй замер на месте потом сказал:

— Садись.

— Дай я пройду проверю.

— Я говорю садись. У нас окно всего двадцать минут.

Второй еще постоял. Потом пошел к двери.

Заработал стартер «Сессны» сухой скрежет, потом хлопок, мотор вышел на малый газ. Шесть цилиндров, двести тридцать лошадиных сил, звук в пустой чаше раскатился от гряды к гряде.

Самолет тронулся и покатился к северному концу полосы. Медленно, покачиваясь на неровностях, без единого огня.

— Он не включил габариты, он их вообще не включал, — шепнул Кимбалл.

— Дадим ему развернуться.

В дальнем конце самолет встал и начал разворот на месте, тормозя одним колесом. Мотор взревел и снова упал до малых оборотов.

Я взял рацию и нажал тангенту три раза.

За северной грядой, в трех четвертях мили, разом заработали моторы.

«Сессна» закончила разворот, встала носом на юго-восток, вдоль полосы. Мотор взревел настраиваясь на взлетный режим.

Звук нарастал ровно, без рывков. Самолет двинулся с места.

Я быстро подсчитал время и расстояние.

После разбега «Сессна-182» отрывается от земли примерно через восемьсот-девятьсот футов с начала пути. От дальнего конца до нашей ловушки три тысячи с небольшим футов. Надо ослепить его до того, как самолет поднимется над землей.

Я дал ему пройти половину. Темный силуэт шел прямо на нас, увеличиваясь в размерах, звук мотора уже бил в лицо.

Я закрыл глаза и рванул рубильник.

Восемь фар вспыхнули по обе стороны полосы, направленные вдоль оси, навстречу разбегу. От земли поднялся столб пыли, подсвеченный снизу, вся чаша на секунду стала белой.

Мотор захлебнулся.

Сначала раздался резкий сброс газа. Потом визг тормозов и скрежет глины под заблокированными колесами.

Самолет повело влево, правое колесо сошло с укатанной полосы на рыхлую почву, хвост занесло. «Сессна» встала боком в двухстах футах от нас, покачиваясь на амортизаторах. Винт продолжал крутиться на малом ходе.

Из-за северной гряды на полосу выехали две машины с включенным дальним светом и встали углом, перекрывая северный конец. Со стороны грунтовки, с юга, мчалась третья, машина Гарни, с проблесковым фонарем на крыше.

Я поднял громкоговоритель.

— Федеральное бюро расследований. Заглушите двигатель. Обе руки на приборную панель.

Голос громом прошелся по чаше и вернулся эхом от гряды.

Левая дверь кабины открылась.

— Вылет отменяется, доктор, — сказал я. — Зеленые человечки сегодня не прилетят.

В свете фар на глину ступил человек, высокий, худой, в светлой рубашке с закатанными рукавами и в очках. Он поднял обе руки на уровень плеч, медленно, как по инструкции и остался стоять у стойки шасси.

Правая дверь распахнулась в ту же секунду.

Из нее вывалился второй, приземистый, широкий в плечах, в темной куртке. Он упал на колено за колесом, в свете фар мелькнула короткая вспышка.

Первый выстрел ушел высоко, пуля стукнула по машине Кимбалла, куда-то в переднее крыло.

— Ложись! — крикнул я и сам ушел за тумбу.

Второй выстрел разбил левую фару в правом ряду. Стекло брызнуло, один сектор света погас.

Третий и четвертый ударили по машинам на северном конце. Звякнули по кузову и по стеклу.

— Запускай! Запускай, черт тебя дери! — заорал второй, не оборачиваясь. — Газ давай!

Он левой рукой поймал Ашера за рубашку и швырнул назад к кабине.

Ашер не полез. Он отступил на шаг, споткнулся о стойку и упал на четвереньки, а потом лег на глину, закрыв голову руками.

Стрелок остался один.

Он откатился от колеса и ушел за хвостовое оперение, единственное место у самолета, где осталось хоть какое-то прикрытие. Стрелял оттуда, по две пули, каждый раз показывая только руку и плечо с правой стороны от киля.

Я лежал за бетонной тумбой и пока ничего не делал.

Дистанция около двухсот футов. Из служебного «Смит-Вессона» с четырехдюймовым стволом на такой дистанции, ночью, при неполном освещении, я гарантированно не попаду куда надо, кроме воздуха.

Ашер лежал за самолетом, в двадцати ярдах. Кроме того еще дальше стоял пикап с полными баками.

— Не стрелять! — крикнул я в громкоговоритель. — Всем прекратить огонь! Не по самолету!

Прогремело еще два выстрела. Одна пуля щелкнула по бетонной тумбе в футе над Кимбаллом, осколок бетона обжег мне руку.

Я отложил громкоговоритель, перекатился влево, за вторую тумбу и достал из-под брезента «Ремингтон-700», взятый под расписку в оружейной комнате шерифа, калибр.308, с четырехкратным оптическим прицелом.

Такой прицел ночью почти бесполезен. Но не в этот раз, фары, теперь уже семь штук, светили ему в спину четко очерчивая черный силуэт на фоне светлого облака пыли.

Я лег на брезент, положил цевье на тумбу и стал ждать.

Он выстрелил еще дважды из-за киля и сменил положение, переполз ниже, под руль высоты. Высунулся оттуда глубже, чтобы зацепить машины на северном конце.

В прицеле появились плечо и правая рука с револьвером.

Я взял поправку на два дюйма вправо, с учетом ветра и нажал спуск. Выстрел громыхнул коротким плоским звуком, его тут же проглотила чаша.

Стрелок дернулся всем корпусом и завалился на бок. Револьвер выпал из руки и звякнул о стойку шасси.

Человек сел на глину, потом лег, зажимая правое плечо и закричал, длинно, на одной ноте.

Мотор «Сессны» продолжал работать на малом газу.

— Заглушите двигатель! — крикнул я.

Ашер поднялся с четверенек, залез в кабину до пояса, что-то дернул и винт, прокрутившись по инерции полтора оборота, остановился.

Потом он вылез обратно, встал на глину и поднял руки.

Дальше все было быстро и буднично.

Соуза и Рэйберн вышли из-за машин с северного конца и пошли на стрелка с двух сторон. Соуза ногой отбросил револьвер подальше, Рэйберн уложил раненого лицом вниз и надел наручники на левую руку, пристегнув ее к поясному ремню, правую трогать не стали.

Кимбалл побежал за аптечкой.

Я подошел к самолету с револьвером в опущенной руке.

Ашер стоял у левой стойки, худой, лет под пятьдесят, седеющий, в очках с толстой оправой. Одно стекло треснуло при падении.

Рубашка на локтях перепачкана глиной. Он смотрел на меня спокойно как мне показалось, почти с интересом.

— Доктор Лоуэлл Ашер?

— Да.

— Руки за спину.

Он повернулся и завел руки за спину. Наручники с щелчком сомкнулись на его запястьях.

— Я обязан вам сообщить, что вы имеете право хранить молчание, — начал я и прочитал его права до конца.

Он выслушал, не перебивая.

— Я понял, — ответил он на мой вопрос в конце и спросил: — Как вы поняли, что мы приедем сегодня?

— Я объясню позже, — сказал я.

Кимбалл наложил стрелку жгут выше раны и запросил по рации санитарную машину из Калиенте. Пуля прошла через мягкие ткани плеча навылет.

Кость, судя по тому, что рука шевелилась, осталась цела. Раненый ругался сквозь зубы и требовал адвоката.

Гарни подъехал с юга, вышел из машины и подошел к нему, светя фонарем в лицо. Остановился и хмыкнул.

— Ну надо же, — сказал он. — Здравствуй, Расти.

Я обернулся.

— Знаете его?

— Знаю ли я его. — Гарни сдвинул шляпу на затылок. — Расти Дин. Тридцать девять лет. Родился в Панаке, вырос в Калиенте. Я его в первый раз брал в пятьдесят девятом за пьяную драку у депо, а в шестьдесят четвертом он подломил магазин в Элай с обрезом и получил от восьми до двенадцати. Вышел позапрошлой осенью. С весны работал в компании на буровой, подсобным.

Дин лежал на брезенте и не смотрел на Гарни.

Я подошел и посветил на его ботинки.

Девятый размер, ровная резина, каблук стоптан с внешней стороны почти до основания.

Багажный отсек вскрывать не пришлось, левая дверь стояла открытой. За передними креслами, на брезенте, под двумя стянутыми грузовыми сетками, лежали шесть слитков, каждый в промасленной бумаге и в холщовом мешочке с завязкой.

Я взвесил один на руке, фунта три с половиной.

Рядом, вдоль борта, за спинкой, стояли три рулона кальки, перехваченные резинками.

Я снял их и разложил один на крыле при свете фар. Сейсмические разрезы, штамп «Невада Минералз», гриф «служебное», подпись геолога. Тэлбот У. Р.

Санитарная машина пришла в четверть четвертого. Дина погрузили и увезли в Калиенте под охраной Соузы.

Ашера посадили в машину Кимбалла, на заднее сиденье, рядом с Рэйберном.

К половине пятого восток стал серым. В этом сером свете полоса вдруг оказалась просто плоским куском глины между двух низких гряд, с накренившимся набок маленьким самолетом и разбитой фарой в пыли.

Гарни стоял рядом со мной и смотрел на юго-восток, на черную кромку западного гребня.

— Слушай, Митчелл, — сказал он. — Я вчера в это чуть сам не поверил. В час ночи, когда оно висело.

— Я ведь тоже видел, — заметил я.

Он повернулся ко мне.

— И как? Тоже чуть не поверил?

— Получилось красиво, — ответил я и пошел к машине.