Будильник я выключил при первом же звонке.

Николь спала поверх покрывала, так и не переодевшись. Я укрыл ее пледом со спинки кресла, но она все равно проснулась. Она работает в таком месте где люди привыкли просыпаться от любого движения рядом.

— Иди, — сказала она, не открывая глаз. — Не топчись тут.

— Сварю тебе кофе.

— Не надо кофе. Иди.

Я наклонился, она нашла рукой мой затылок и притянула к себе. Коротко поцеловала в уголок рта и сразу отпустила.

— Итан.

— Да?

— Не играй с тросом. Делай, как скажет летчик и не думай, что знаешь как делать лучше.

— Хорошо.

— И не геройствуй на палубе. — Она наконец открыла глаза. — В море часто пропадают. Никто не заметит.

Внизу Кассия проводила меня до двери и села в проеме. Брут остался лежать.

На улице шел теплый дождь, без ветра. Я закинул сумку на заднее сиденье «Скаута», обошел машину, сел внутрь, завел и с полминуты сидел, глядя, как капли расходятся кругами в луже у ворот.

Потом поехал.

До авиабазы Эндрюс от нас двадцать восемь миль по кольцевой, в такой час сорок минут.

Шоссе пустое, только фуры с продуктами ехали в сторону города. На подъеме к мосту меня обогнала машина дорожной службы с мигающим желтым фонарем.

На въезде часовой проверил пропуск, вписал номер моей машины в журнал и указал направо, вдоль ограды, до третьего ангара.

Транспортный борт стоял на бетоне под фонарями. Это оказался старый четырехмоторный «Дуглас» в серой флотской окраске, с потеками масла под гондолами. Техник в дождевике стоял на стремянке у второго двигателя и что-то там подтягивал, светя себе фонарем, зажатым под подбородком.

В хвостовой части шла погрузка, грузчики заносили ящики на поддонах, катушки кабеля и два запечатанных мешка с почтой.

Пирс уже стоял под крылом, в рабочей форме цвета хаки и с рюкзаком у ноги. Инженер подрядчика, тот самый лысеющий, приехал третьим и привез с собой не портфель, а алюминиевый кофр с наклейкой «НЕ КАНТОВАТЬ».

— Погода в Мэне дрянь, — сказал Пирс вместо приветствия. — Заходить будем по приборам. Вылет задерживают на двадцать минут.

В итоге задержали на все пятьдесят.

Внутри самолета ряды кресел сохранились только в передней части. Дальше шли крепления для груза и складные сиденья вдоль борта. Обшивку с потолка кто-то давно снял, над головой тянулись жгуты проводов, трубки и тяги, все в один цвет.

Стюард, матрос лет двадцати, раздал картонные коробки с завтраком. Внутри лежали сэндвич с ветчиной в вощеной бумаге, яблоко, пакетик соли и печенье в целлофане. Кофе он налил из большого термоса в бумажные стаканчики, стаканчики от него сразу размякли.

Взлетели в семь ноль пять.

Шли на десяти тысячах футов. В иллюминаторе первые полтора часа стояла сплошная белая муть, потом облака разошлись.

Внизу показалась вода, не синяя, а свинцовая, с длинными белыми полосами, тянущимися в одну сторону. Пирс сидел напротив и работал с папкой на коленях.

Он просматривал бледные с расплывшимися буквами листы со списками личного состава, отпечатанными на ротаторе. Вел по строчкам карандашом и время от времени ставил на полях галочки.

— Шестеро с допуском, — сказал он, не поднимая головы. — Капитан, старший помощник, начальник радиостанции, двое связистов из флотской группы и руководитель научной программы. Держите.

Он передал мне второй экземпляр списка. Сорок одна фамилия, против каждой должность, год рождения и место найма. Я принялся читать, стараясь не обращать внимания на гул мотора.

Инженер всю дорогу спал, обняв кофр обеими руками.

В девять сорок мы сели на авиабазе флота в Брансуике.

Мокрый бетон, низкое небо, ряд четырехмоторных противолодочных машин на стоянке с зачехленными винтами. Здесь ветер уже дул как следует, рукав ветроуказателя стоял почти горизонтально.

Нас отвезли в здание оперативного дежурного на микроавтобусе с открытой боковой дверью. Вертолет Береговой охраны стоял отдельно, на дальней площадке.

Белый с оранжевой полосой поперек фюзеляжа, высокий, с лодочным днищем и с поплавками на боках. Двое в комбинезонах возились у хвостовой балки.

Инструктаж проводил командир экипажа, лейтенант по фамилии Уорд, в летном комбинезоне и с планшетом, пристегнутым ремешком к бедру.

— До судна девяносто две мили. Полет займет час десять туда с учетом ветра. — Он развернул карту на столе и придавил края кружками. — Волна в районе четырнадцать-шестнадцать футов, ветер тридцать пять узлов, порывы до сорока пяти. Видимость от полумили до двух, идет полосами.

— Вы сядете на палубу? — спросил инженер.

Уорд посмотрел на него, как на человека, спросившего, когда следующий рейс на Марс.

— Площадки там нет. Судно делает крен градусов на двадцать в каждую сторону. Спуск будет на тросе, по одному, с высоты около сорока футов.

Он повернул планшет и показал схему.

— Порядок такой. Бортовой техник надевает на вас пояс. Он широкий, застегивается спереди, карабин заводит он сам. Вы садитесь на обрез двери, ноги наружу, руки скрещиваете на груди и держите за лямки. Не за трос. Трос вообще трогать нельзя.

— Почему? — спросил инженер.

— Потому что на нем статическое электричество, и при рывке вам отрежет пальцы. — невозмутимо ответил Уорд. — Дальше. Вас спускают. Внизу вы начнете вращаться, это нормально, не сопротивляйтесь. Ногами ищите палубу, но не выпрямляйтесь, пока не встанете твердо обеими ступнями. Судно качается, палуба уходит вниз, вы можете зависнуть в воздухе на секунду, а потом она вернется и ударит снизу. Ноги держите полусогнутыми.

— А трос? — спросил я.

— Внизу вас примут матросы и отцепят карабин. — Уорд посмотрел на меня. — Пока карабин не снят, из пояса не вылезать. Если судно резко провалится, вас поднимет обратно, это спасет вам жизнь.

Снаряжение нам выдали в соседней комнате.

Оранжевый спасательный жилет с надувными камерами и с баллончиком, шлем с наушниками и подбородочным ремнем, перчатки, свисток и маленький фонарик на шнурке. Все, что везешь с собой, укладывается в брезентовый мешок и спускается отдельным рейсом лебедки, в руках ничего не должно быть.

Дежурный старшина заставил каждого расписаться в ведомости и отдельно в бланке с фамилией ближайшего родственника. Я вписал Николь и адрес в Фэрфаксе.

Мы взлетели в одиннадцать двадцать. Внутри вертолета стоял оглушительный рев.

Шлем с наушниками устранял половину шума, иногда слышались короткие, без лишних слов переговоры экипажа,

Мы сидели втроем вдоль левого борта на брезентовых сиденьях. Напротив, у правой двери, работал бортовой техник, молодой парень с ремнем через плечо, пристегнутый длинным поводком к креплению в полу.

Берег закончился через три минуты. Дальше в иллюминаторе виднелась только вода.

Не такая, какой она видится с самолета, а близкая, в двухстах футах под днищем.

Устрашающее зрелище. Длинные валы, идущие грядами, с гребнями, сорванными ветром и длинными белыми хвостами пены, вытянутыми по ветру.

Ветер беспощадно болтал машину. Не вверх-вниз, а рывками в сторону. При каждом рывке инженер крепче сжимал кофр коленями.

Сорок минут ничего не менялось. Потом в наушниках щелкнуло.

— Контакт по радару, одиннадцать миль, — сказал штурман. — Пеленг ноль семь ноль.

Мы прошли сквозь полосу дождя, за стеклом на десять секунд стало серо и глухо и вышли из нее.

Судно лежало на волнах внизу справа.

Серый корпус, белая надстройка ближе к корме, высокая мачта с антеннами. Длиной футов двести с небольшим.

Хода нет. Стоял боком к волне, валы неотвратимо накрывали борт один за другим. На каждом судно кренилось, показывая мокрое днище у скулы, а потом заваливалось обратно.

Из трубы не шел дым. На палубе никого.

— Заход через десять минут, — сказал Уорд. — Дважды обойдем, посмотрим, как там у них.

Мы обошли дважды, постепенно снижаясь. На втором круге у переборки надстройки появился человек в желтой штормовке, за ним второй, потом третий.

Они держались за леер обеими руками. Один поднял руку и махнул снизу вверх.

— Люди на юте, — доложил техник. — Трое. Живые.

— Принял.

Вертолет вышел на позицию и завис над кормовой частью, чуть в стороне от мачты. Снизу поднялась водяная пыль, сорванная винтом с гребней, по стеклу пошли струи.

Техник открыл дверь.

В кабину ударил шум, не гул моторов, а рев воздуха. Вместе с ним ворвался холод и соленая мокрая взвесь. Мне сразу залило шею за воротником.

Первым пошел Пирс.

Техник застегнул на нем пояс, дважды дернул за лямки, проверяя, завел карабин и хлопнул по плечу. Пирс сел на обрез двери, свесил ноги и скрестил руки на груди.

Техник поднял большой палец, лебедка загудела и Пирс ушел вниз и в сторону, разворачиваясь на тросе.

Он висел над палубой секунд двадцать. Потом трос ослаб и на палубе стало на одного человека больше.

Вторым отправили мешки и кофр инженера, одним заходом.

Третьим пошел сам инженер. Его пришлось подтолкнуть в спину. Он сел на обрез и застыл, глядя вниз. Техник взял его за плечо и просто сдвинул с края.

Потом техник повернулся ко мне.

Пояс лег под мышки и на грудь, застежка щелкнула, парень дернул лямки на себя, проверил карабин пальцем и показал большой палец.

Я сел на обрез двери.

Внизу, в сорока футах, палуба уходила вбок и вниз, потом возвращалась. Вода за бортом кипела белым цветом.

Хлопок по плечу.

Я оттолкнулся ладонями и повис в воздухе.

Ветер сразу развернул меня спиной к судну, на первом же ярде. Вертолет ушел вверх и в сторону, трос натянулся струной.

Вокруг остался только рев и мокрый воздух, летящий горизонтально. Я медленно крутился, делая полный оборот примерно за пять секунд. Во время каждого оборота мимо проходили белая надстройка, серая вода и снова надстройка.

Палуба поднялась навстречу.

Я согнул ноги и коснулся подошвами настила. Палуба тут же ушла вниз, вырвавшись из-под меня, я снова повис.

Палуба вернулась и жестко ударила снизу в пятки, боль отозвалась до колен.

Чьи-то руки взяли меня за жилет с обеих сторон и потянули к переборке. Кто-то отстегнул карабин, другой хлопнул по спине и крикнул в самое ухо слова, из которых я разобрал только «держитесь».

Трос ушел вверх, извиваясь и втянулся в брюхо вертолета.

Шум наверху начал отдаляться. Вертолет отвалил вправо, набрал высоту и через полминуты растворился в серой полосе на западе.

Теперь я слышал как волна бьет в борт, поскрипывает что-то металлическое в глубине корпуса и как хлопает на ветру незакрепленный кусок брезента у грузовой стрелы.

Я выпрямился и осмотрелся.

Пирс стоял у переборки, придерживая шлем под мышкой и уже говорил с человеком в желтой штормовке. Инженер сидел на корточках рядом с кофром и дышал открытым ртом.

Палуба мокрая до черноты, в лужах морской воды, перекатывающихся от борта к борту при каждом крене. Дверь в надстройку открыта и закреплена крюком. За дверью темный проем, ни единого лучика света внутри.

Ни одной горящей лампы на всем судне.

Человека в желтой штормовке звали Микс, третий помощник капитана. Лет двадцати восьми, без фуражки, с рассеченной бровью, залепленной пластырем крест-накрест.

Говорить пришлось в переходном тамбуре за задраенной дверью, снаружи слова уносило ветром.

— Сколько вас наверху? — спросил Пирс.

— Трое. — Микс держался за скобу на переборке и переступал ногами вместе с креном. — Я, моторист и кок. Нас заперли в буфетной, в кормовой надстройке. Дверь там на обычной защелке, мы ее выломали часа через четыре.

— А остальные?

— В носовом трюме. — Микс сглотнул. — Сорок минут назад слышал стук через палубу. Живые.

— Почему сами не открыли?

— Пробовали. — Он поднял ладони, я увидел, что кожа на них содрана до мяса поперек всех пальцев. — Задрайки заклинены цепью. Цепь связана так, что не поддается, а инструмента у нас нет. Все инструменты в машинном отделении, а оно тоже задраено.

— Какое здесь освещение?

— Дизель-генератор стоит с ночи. Аварийные батареи в надстройке разряжены, кто-то оставил их на нагрузку. Внизу темно.

Пирс посмотрел на меня.

— Идем открывать.

Идти по такому судну отдельная наука. Первые двадцать ярдов я потратил на то, чтобы усвоить ее.

Переходить надо в паузе между валами, короткими шагами, не отпуская леер до тех пор, пока рука не взялась за следующую опору. На крене палуба уходит вбок.

Неподготовленный человек, слишком доверившийся палубе, скользит по мокрому настилу вместе с водой. Дважды меня выручал только натянутый штормовой леер.

Через палубу перекатывалась вода, не сплошным потоком, а порциями. Волна била в скулу. Поверх фальшборта заваливался пласт зеленой воды, растекался и уходил в шпигаты, унося с собой обрывки пенопласта и щепу.

Настил под подошвами скользил постоянно. Краска за годы обросла тонкой пленкой, соль вперемешку с мазутом. Подошва по такой заваливается вбок, как на льду.

Носовой трюм закрывался сходным люком с овальной, стальной гермодверью с восемью откидными задрайками по периметру. Такая дверь держит воду и открывается одинаково с обеих сторон, если задрайки свободны.

Но сейчас они были заняты. Через все восемь скоб и ручку кремальеры кто-то пропустил швартовную цепь в три четверти дюйма, стянул ее и связал концы.

Я присел на корточки в двух футах от двери, упершись плечом в комингс, чтобы качка не возила меня по настилу и включил фонарь.

Изнутри кто-то стучал в дверь. Ритмично, по три удара, с паузой.

— Мистер Микс, ответьте им, — сказал я. — Тем же счетом.

Микс стукнул трижды каблуком по палубе, снизу немедленно ответили дробью в десяток ударов.

Я направил фонарь на узел.

Цепь стянута не замком, проволочной скруткой и не наспех перехлестнутым концом. Через два звена пропущен растительный конец, дюйма в полтора окружностью. Завязан аккуратно, в три приема.

Я вплотную осветил его.

Сперва обнос вокруг цепи, потом коренной конец возвращался и уходил под собственную петлю, дальше два полуштыка. И самое существенное, ходовой конец не оставлен свободным, а прихвачен к коренному тонкой шкимушкой, аккуратными витками, штук в шесть.

Чем крепче тянешь цепь, тем сильнее затягиваешь такой узел. Потом его вообще не развязать, надо резать.

— Микс, вы это видели?

— Конечно. — Он подошел и присел рядом. — Дергали, толкали. Держит намертво.

— Кто на судне умеет вязать такие узлы?

Микс помолчал.

— Никто, — ответил он наконец. — Так у нас не вяжут.

— Что это значит?

— Наш палубный народ вяжет быстро и грубо. — Он показал пальцем. — Полуштык, второй, конец бросил и пошел дальше. Никто на грузовой палубе не станет прихватывать ходовой конец марочкой, да еще с ровным шагом. Времени и смысла нет.

Пирс наклонился через мое плечо.

— На флоте тоже так не вяжут, — сказал он. — У нас на обучении показывают шесть образцов узлов и требуют быстро завязать их. В наставлении есть прихватка ходового конца, но для стоячего такелажа и вооружения, а не для того, чтобы связать дверь.

Я обошел узел с фонарем со всех сторон, насколько позволяла качка, достал из нагрудного кармана маленький фотоаппарат, из тех, что выдают нам на выезд, с лампой-вспышкой на четыре кубика.

Снял четыре кадра, общий вид двери, узел с двух сторон и отдельно прихватку крупным планом.

Потом посветил на сам конец.

Манила старая, потемневшая, но срез на ходовом конце свежий. Волокна не растрепаны, а сведены и оплавлены на самом торце тонкой коричневой коркой.

Так выглядит конец, обрезанный ножом и оплавленный над пламенем, чтобы не распустился. Человек, заперший этим узлом сорок людей в трюме, потратил лишние секунды на то, чтобы концы не мохрились.

— Мистер Микс. Откуда эта цепь?

— С правого борта, запасная швартовная. Лежала в ящике у брашпиля.

— А конец?

Микс поднял голову и осмотрелся, придерживая пластырь на брови.

— Такого у нас на палубе нет. — Он показал в сторону кормы. — Манила у нас только на шлюпочных креплениях и в кладовой боцмана. На рабочих концах давно синтетика.

Резать оказалось нечем. Инструментальная кладовая находится в машинном, а оно наглухо задраено. Из всего, что мы принесли с собой, ни у кого не имелось ничего режущего.

Через десять минут моторист принес пожарный топор со щита у грузовой стрелы, единственный доступный инструмент на всей открытой палубе. Топор оказался тупым, с рукоятью, разбухшей от воды.

Пришлось рубить не цепь, а конец, причем не с размаху. При такой качке размахнуться значит получить отличную возможность попасть себе по ноге.

Я лег грудью на комингс, зажал цепь коленом, а Пирс подавал волокна на лезвие. Мы пилили эту манилу минуты три, пока последние нити не разошлись.

Я вытянул цепь целиком из скоб и передал Миксу.

— Отложите в сторону и не выбрасывайте. Обрезки конца тоже соберите, все до одного. Особенно этот. — Я показал ему обрубок с прихваткой. — Положите в сухое место и никому не отдавайте.

Кремальера подалась с третьего усилия, задрайки отошли одна за другой и дверь открылась внутрь. Из проема пахнуло теплым спертым воздухом с запахом пота, рвоты и солярки.

Внизу на трапе толпились люди. Первый снизу поднял руку, закрываясь от света моего фонаря.