То, о чём было сказано выше – блуждание образованного (господствующего) слоя в поисках почвы – порождает, как именно состояние беспочвенности, (не сочтите за каламбур): благодатную «почву» для зарождения и распространения ядовитых плодов «революционного» переустройства мира, в целом, и Российской Империи, в частности.

Именно так: национальная беспочвенность порождает миазмы «революционного подполья». Здесь сразу возникает желание – связать «человека из подполья» с «революционным подпольем». И такая связка не является натянутой: и там, и тут внешний мир (в отношении находящегося в подполье) оказывается враждебным. В этом обнаруживается общее. В чём же тогда различие? Оно в том, что «человек из подполья» пассивно продолжает самоотравление подпольным ядом, а «революционный подпольщик» активно выбрасывает этот яд наружу – он берётся разрушить окружающий его мир во имя «высших интересов», и неважно, что это стремление к «высшим интересам» потребует десятки миллионов жизней в качестве «хвороста» для разжигания «мирового пожара».

Мы прекрасно помним из истории России, какие монстры были порождены этим подпольем 100–120 лет назад! Достаточно вспомнить имя одного только «симбирского чудовища»[430] – В. Ульянова (Ленина), патологически ненавидевшего свою родину (Россию) и желавшего ей скорейшей смерти и уничтожения.

Поразительно, но Достоевский это описал подробнейшим образом в «проекте Щигалёва». А всю грязь и нечистоты «революционного подполья» изобразил в образах Петра Верховенского (своеобразный прообраз Смердякова), Лямшина и Липутина.

Получается, что Достоевский глубоко продумывал и вопросы социологии. Даже здесь он оставляет след, который пригодится уже нам, живущим сто сорок лет спустя.

Да, где же ещё Достоевский не оставил следа?! Да, разве три его легенды – легенда о «Грешнике», легенда о «Затравленном мальчике» и легенда о «Великом инквизиторе» – не есть точно такое же провиденье сути проблемы времени и пространства, в первом случае, сути онтологической «неустранимости греха», во втором, и сути «обманутых надежд», в третьем? Он сумел провидеть и путь, по которому пойдёт наука, и путь, по которому пойдёт Европа. И что же?

Действительно, наука открывает формы связи пространства-времени (преобразования Лоренца); а Европа в конце ХХ и начале ХХI века приходит к утверждению гомосексуализма как нормы, то есть фактически подписывает себе биологический смертный приговор.

Достоевский успевает сказать своё веское слово везде, или почти везде. И какая нам разница – был он профессором философии по какойнибудь кафедре или нет! Главное в другом – в том, с чем никак не хотят мириться уже современные нам «беспочвенники» и «подпольщики»: Достоевский – выдающийся философ, равного которому в России в его время, просто не было. А раз так, то давно пора перестать игнорировать его имя в философских «реестрах» и педагогических курсах.

По моему глубокому убеждению, Достоевский должен прочно занять своё достойное место в ряду выдающихся русских философов, а результаты, им полученные, дают полное право считать его лицом русской философии в целом.

Машинописным набором значительной части текста я обязан А. Кузнецовой.