Весьма поучительным, в отношении рассмотрения «русской идеи» Достоевского, было бы обращение к речам и работам «религиозно-философского проповедника» – Соловьёва В.С. Так называю его потому, что во всех формах человеческой деятельности он видел одну и только одну задачу – привнесение в эту форму религиозной составляющей. Можно было бы сказать, что он утверждал форму «вохристовления» всякой деятельности. И куда бы не посмотрел Соловьёв – везде-то он видел это «вохристовление»: в искусстве, в философии, в науке … и естественно – в творчестве Достоевского.
Остаётся только сожалеть, что этот религиозный Савонарола не дожил до октября 1917 года, а ведь мог бы…
Он бы увидел – к инициированию какого процесса он приложил руки, постоянно и на каждом шагу третируя всё национальное, и прежде всего – русское, во имя вселенского (проще и понятнее – интернационального).
Как позднее скажет А.И. Солженицын, характеризуя общую атмосферу национального нигилизма в России, имевшую место в канун февральского и октябрьского переворотов, тем, что национальная идея была, прежде всего, обронена верхами – великими князьями, дворянством и даже церковью:
«Такое единое согласие всех главных генералов нельзя объяснить единой глупостью или единым низменным движением, природной склонностью к измене, задуманным предательством. Это могло быть только чертою общей моральной расшатанности власти. Только элементом всеобщей образованной захваченности мощным либерально-радикальным (и даже социалистическим) Полем в стране. Много лет (десятилетий) это Поле беспрепятственно струилось, его силовые линии густились – и пронизывали, и подчиняли все мозги в стране, хоть сколько-нибудь тронутые просвещением, хоть начатками его. Оно почти полностью владело интеллигенцией. Более редкими, но пронизывались его силовыми линиями и государственно-чиновные круги, и военные, и даже священство, епископат (вся Церковь в целом уже стояла бессильна против этого Поля), – и даже те, кто наиболее боролся против Поля: самые правые круги и сам трон… Поле струилось сто лет – настолько сильно, что в нём померкало национальное сознание («примитивный патриотизм») и образованный слой переставал усматривать интересы национального бытия. Национальное сознание было отброшено интеллигенцией – но и обронено верхами. Так мы шли к своей национальной катастрофе…Это было – как всеобщее (образованное) состояние под гипнозом… Их всех – победило Поле»[418].
А я бы ещё добавил – и всё наше религиозно-философское движение. И ничему-то их жизнь не научила…
Я не без горечи вынужден констатировать тот факт, что христианство в России сыграло роль «подготовителя октября», методично, из года в год, из поколения в поколение, вымывая из русского народа национальное самосознание, минимизируя его, а если это было возможно, то и прямо уничтожая. По существу, именно христианству были обязаны большевики той частью своей победы[419], которая им совсем не удалась ни в Швейцарии, ни в Германии, ни в Австрии. Обвал же России готовился долго. Однако, всё по порядку.
Чтобы понять всё это – обратимся к работе В.С. Соловьёва «Три речи в память Достоевского».
Словно религиозный фанатик, Соловьёв во всём творчестве Достоевского видит одно только религиозное (христианское) содержание.
В связи с этим напомним контекст. В одиннадцатой лекции было показано, что Достоевский, в образе Ивана Шатова, моделирует избавление России от «Бесов», моделирует как именно возвращение к народной вере. Вспомним: «Бог есть синтетическая личность всего народа, взятая от начала его и до конца». Но именно это-то больше всего и не устраивает Соловьёва, который и эту модель Достоевского хочет подвести под общий знаменатель «вселенско-христианской церкви»:
«Требуя от уединившейся личности возвращения к народу, он, прежде всего, имел в виду возвращение к той истинной вере, которая ещё хранится в народе»[420].
Казалось бы, сказано о Достоевском и его взглядах всё правильно. Там – именно в народе – и видел Фёдор Михайлович залог сохранения и возрождения России. Однако констатируя это, Соловьёв лукавит, так как буквально несколькими строками ниже (во «Второй речи»), он сам же и глумится над «народной верой»:
«Христос не был для него (Достоевского – А.П.) фактом прошедшего, далёким и непостижимым чудом. Если так смотреть на Христа, то легко можно сделать из него мёртвый образ, которому поклоняются в церквах по праздникам, но которому нет места в жизни»[421].
Как же так, удивимся мы? Получается, что «христианская жизнь» – это одно, а «поклонение Христу в церквах по праздникам» – это другое. Последнее – это смерть и «мёртвый образ». Так и хочется опять сказать: что-то Вы запутались Владимир Сергеевич! Либо «возвращение к народу, как возвращение к истинной вере», либо «зрение на мёртвый образ Христа в церквах по праздникам». Впрочем, религиозные фанатики редко придают значение логической строгости в своей аргументации.
Итак, вернёмся к той фразе Соловьёва, цитирование которой мы прервали:
«В том общественном идеале братства или всеобщей солидарности, которому верил Достоевский, главным было его религиозно-нравственное, а не национальное значение»[422].
И далее:
«Уже в «Бесах» есть резкая насмешка над теми людьми, которые поклоняются народу только за то, что он народ, и ценят православие как атрибут русской народности»[423].
Просто поразительная «автоэтнофобия», а ещё точнее – «православофобия». С каким-то почти садистическим сладострастием, Соловьёв регулярно третирует всё русское, всё народное, всё православное, словно одна из его половин, не принадлежа ничему этому, пытается в нём самом избыть половину другую – русскую, народную и православную, доставшуюся ему от отца.
Однако вернёмся к нашей теме: пониманию Достоевским назначения русского человека. Итак:
«…народ во имя этой истины (христианской – А.П.) , в которую он верит, должен отречься ото всего в нём самом, что не согласуется с религиозной истиной»[424].
Вот так! Народ Швейцарии (куда у Достоевского и съезжались все революционеры из «Бесов» и куда исторические революционеры, типа Нечаева, действительно приезжали) не должен был отрешиться «ото всего в нём самом», а народ России – должен; народ Германии (откуда потом «бесы» съезжались в Россию в опломбированных вагонах) не должен был отрешиться «ото всего в нём самом», а народ русский – должен и т.д. и т.п.. Получается, что у Соловьёва присутствует двойная бухгалтерия.
И далее:
«Вселенская правда воплощается в Церкви. Окончательный идеал и цель не в народности, которая сама по себе есть только служебная сила, а в церкви…»
И чуть ниже:
«Итак, Церковь как положительный общественный идеал, как основа и цель всех наших мыслей и дел и всенародный подвиг – как прямой путь для осуществления этого идеала – вот последнее слово, до которого дошёл Достоевский, и которое озарило всю его деятельность пророческим светом»[425].
И где же Соловьёв нашёл у Достоевского «поэму» посвящённую «Церкви»? Может быть в старце Зосиме, который «дурно закончил». Или, может быть, в послушнике Алёше Карамазове, который должен был стать, по замыслу Достоевского, цареубийцей?
Итак, что же мы видим в действительности? Одни только религиозные грёзы Соловьёва, экзальтированного фанатика, придумавшего для себя какое-то «премордиальное иудео-христианство» прямо посреди Руси, утопающей в берёзовых рощах и дубравах – ведь христианство, изначально, т.е. по самому факту своего происхождения, и есть религия иудейская, но обращённая не к «избранному народу», а ко «всем народам» – которое он (Соловьёв) и хотел «воплотить и водухотворить» в России, стране изначально православной, глубоко укоренённой в живой связи с природой и миром, и которой глубоко чужды все эти маниакально-высокомерные проекты «покорения природы», построенные на чудовищном тезисе о том, что природа, якобы, «отдана человеку в обладание».
Теперь скажем несколько слов о «народе русском» и его назначении у Достоевского, но в понимании и прочтении Соловьёва:
«Достоевский никогда не идеализировал народ и не поклонялся ему как кумиру. Он верил в Россию и предсказывал её великое будущее, но главным задатком этого будущего была в его глазах именно слабость национального эгоизма и исключительности в русском народе»[426].
Поразительно, но именно эти две «слабости» и обусловили крах России в 1917 году. Так вот, оказывается, что так дорого Соловьёву. Ему были дороги «слабости русского народа». Я уже обсуждал, в связи с «всечеловечностью» и «всемирной отзывчивостью», возможные интерпретации этих качеств и сам задавал вопрос: а не являются ли они следствием слабости русского народа?
Соловьёв даёт твердый ответ: да, именно из этих слабостей – «подавленного национального самосознания» и «неразвившегося консерватизма» и вырастают его «многообещающие достоинства»:
«Две в нём черты были особенно дороги Достоевскому. Во-первых, необыкновенная способность усваивать дух и идеи чужих народов, перевоплощаться в духовную суть всех наций – черта, которая особенно выразилась в поэзии Пушкина. Вторая ещё более важная черта, которую Достоевский указывал в русском народе, – это осознание своей греховности, неспособность возводить своё несовершенство в закон и право и успокаиваться на нём, отсюда требование лучшей жизни, жажды очищения и подвига»[427].
Конечно, легко им было – и Достоевскому, и Соловьёву – рассуждать о том, является ли отсутствие развитого национального самосознания у русского народа «слабостью» или, наоборот, «залогом многообещающего будущего». Они ещё жили в относительно устойчивой стране – Российской Империи, в которой, даже если террористы убивали одного императора – Александра II (до убийства которого Достоевский не дожил чуть меньше месяца), то на его место заступал другой Император – Александр III,но сама же Империя оставалась незыблемой и непоколебимой.
Мы же, сегодня, по горестной нашей доле, живём в совершенно другой стране. Однако за нашей спиной стоит опыт, пережитый Россией в ХХ веке. И с высоты этого опыта мы имеем право судить о тех идеях и помыслах, которые доминировали до обвала России в 17-м году, и которые, возможно, а я бы сказал утвердительно, во многом и способствовали этому обвалу. И поэтому то, чем так восхищался Соловьёв у Достоевского – отсутствие в русском народе «национального эгоизма» – я бы назвал это отсутствием «развитого здорового национального самосознания» – в действительности привело не к «многообещающему великому будущему», а к национальной катастрофе, к падению России, к уничтожению большевистскими палачами с октября 1917 г по конец 1924 года около 30 млн. русских людей, и ко всему тому, что мы расхлебываем по сей день, уже без малого как сто лет.
Я давно обратил внимание на то, что в истории нет более опасных людей, чем те, которые способны вдохновенно заблуждаться. Соловьёв, безусловно, принадлежит именно к этому типу.
С Достоевским всё сложнее. С моей точки зрения, он был гораздо умнее и глубже Соловьёва, аналитичнее его. Это проявляется и в вопросе о «русской идее». Достоевский вводит в «Бесах» образ Ивана Шатова, а вместе с ним и целую программу – от народной религии до роли труда для дворян-бездельников – по возрождению России. Наивный и экзальтированный Соловьёв увидел в этом только «насмешку над теми людьми, которые поклоняются народу только за то, что он народ». Он, Соловьёв, не увидел главного: Достоевский, обладая аналитическим (научным) складом ума, обязан был ввести в решение модельной задачи все необходимые и достаточные параметры, одним из которых и был народ – русский народ. Соловьёву же мешает это сделать его религиозная экзальтированность и фанатизм, да ещё замешанные на презрении ко всему русскому и православному.
По моему глубокому убеждению (насколько мне известно, Достоевский не оставил явных письменных указаний на это), именно Иван Шатов был выразителем собственных взглядов и позиции его – Достоевского. Главным же открытием Достоевского, в области обсуждения «русской идеи», является «почва». Именно «почва», то есть народ, русский народ, является для всякого русского человека той основой, которая одна только и способна его поддержать в этом непростом мире.
К величайшему сожалению, экзальтированные фанатики не дали этой истине пробить себе дорогу, утопив её в своих «вселенских проектах», низведя её до «насмешки» и растоптав её сандалиями, покрытыми «прахом земли обетованной».
И что же мы видим? В 1917 году русский народ, несущий в себе такую квазиценность как «отсутствие национального эгоизма», столкнулся с народами, которые свой «национальный эгоизм» и «свою национальную исключительность» ставили превыше всего[428]. Столкнулся – и с треском проиграл, впав в состояние национального рабства, которому и сегодня, кажется, не видно конца.