Конечно, Достоевский моделировал события и сценарии их развития в своих повестях и романах, конечно, трудно бывает отождествить позицию героя его произведения с позицией самого Достоевского. Всё это так, но к счастью, у нас есть не только повести и романы, но и его «Дневник писателя». В этом «Дневнике» Фёдор Михайлович говорит от своего лица и уже здесь не может быть никаких разночтений в отношении занимаемой им позиции.

Итак, что говорил Фёдор Михайлович о «будущем и возможном союзе» славян в «Дневниках писателя»? Для ответа на этот вопрос обратимся к 26-му тому его полного собрания сочинений.[335]

Достоевский начинает своё обсуждение славянской темы с вопроса о том, что будет со славянами, (т.е., как они поведут себя), когда они обретут свободу после освобождения от турецкого ига (в результате действия России или какой-либо другой державы)? Причем сам Достоевский признаётся, что ему:

«…давно хотелось сказать это».

Итак, что же произойдёт с освобождёнными славянскими племенами? Как они отреагируют на это освобождение? Так ли, как думал и надеялся Данилевский – то есть с радостью войдут в крепнущий славянский культурно-исторический тип или как-то иначе?

Ответ, который я приведу ниже, поражает своей проницательностью, а главное, – (мы уже теперь можем об этом судить твёрдо) своей исторической подтверждённостью[336]:

«…по внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, – не будет у России, и никогда ещё не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит (курсив мой – А.П.), а Европа согласится признать их освобождёнными! И пусть не возражают мне, не оспаривают, не кричат на меня, что я преувеличиваю и что я ненавистник славян! Я, напротив, очень люблю славян, но я и защищаться не буду, потому что знаю, что всё точно так именно сбудется, как я говорю, и не по низкому, неблагодарному, будто бы, характеру славян, совсем нет, – у них характер в этом смысле как у всех, – а именно потому, что такие вещи на свете иначе и происходить не могут»[337].

Как видим, Достоевский прямо признаётся в том, что он «любит славян» и, в этом смысле, он – «славянофил». Но, Достоевский, скорее, славянофил-реалист, в отличие от Данилевского, славянофила-мечтателя. Достоевский прекрасно понимает, что рядом с Россией существует мощный культурный центр – Европа, к которому и потянутся славяне после их освобождения Россией. И это притяжение к Европе – есть то самое заболевание, которое Данилевский назвал «европейничаньем». Освобождённые славяне как раз и захотят стать «европейцами»:

«Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают. Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия, отняв их у турок, проглотила бы их тотчас же, «имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени»[338].

Не получается ли так, что это скандал в «славянофильском лагере»? Ничуть. Слова Достоевского оказались пророческими. Достаточно сослаться на два очевидных факта. Факт первый: освобождённые в 19-м веке Россией болгары на всём протяжении века 20-го занимали прямо антирусскую позицию. Они приняли сторону врага-захватчика (Германии) в двух самых кровопролитных войнах 20-го столетия, а также вступили в блок НАТО – направленный, прежде всего, против России – в самом его конце. Другой факт: события на современной Украине, (февраль – апрель 2014 г.), которые развиваются в точности по тому сценарию, который описан Достоевским. Именно в Европе (а в современной истории добавилась и Америка (США и Канада)), современный украинский правящий слой ищет поддержки у Запада от России.

Поэтому, Достоевский прямо предупреждает: России не следует ждать от славян благодарности.[339]

Достоевский спрашивает: признают ли освобождённые славяне подвиг и жертву русского народа, совершённый и принесённую ради их освобождения? И даёт отрицательный ответ:

«Да ни за что на свете не признают! Напротив, выставят как политическую, а потом и научную истину, что не будь во все эти сто лет освободительницы России, так они бы давным-давно сами сумели освободиться от Турок своей доблестью или помощью Европы…»[340].

Прав был Достоевский, полагая, что «даже о турках станут говорить с бóльшим уважением, чем об России».

Но даже Достоевский не смог предугадать всего, что будет. Ведь он отвёл на это «поругание» России только одно столетие. Но Богам было угодно увеличить этот срок уже на полстолетия, как минимум, если учитывать последние события в Югославии и на Украине:

«Может быть, целое столетие, или ещё более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на неё и интриговать против неё»[341].

Часто любят говорить, что нельзя критически судить о всём народе (племени), будто такими суждениями дезавуируется очевидная истина: «плохих народов не бывает, есть только плохие люди». Достоевский, как мы увидели выше, оспаривает эту «очевидную истину»: все, без исключения, славянские народы будут клеветать на Россию! А клевета – это безусловное зло, ибо её главной предпосылкой является «ложь».

Конечно, найдутся одиночки – исключения из этих народов – но их, особенно в начале, будет очень мало. Именно они поймут назначение той великой идеи, «знамя которой поставит она в человечестве»[342]. Но эти люди сами будут в своих странах подвергаться «насмешкам, ненависти и даже политическому гонению». Более того, славянские племена, освобождённые Россией, дабы сыскать себе расположение Европы, будут «трубить на весь свет»,

«…что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия – страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации»[343].

Эта упреждающая оценка будущих событий, а для нас уже событий современных, любого вменяемого человека потрясает своей «свершённостью». Да, именно так всё происходило и главное – произошло. Откуда обо всём этом мог знать Достоевский в 1877 г. Ответ может быть только один: перед нами не просто гений, перед нами – пророк! Он ясно видел своим умом, а главное – своей интуицией то, что уже «произошло» в мире, прописанном вечном и неизменном бытии. Он «читал» внутренним взором эту Пропись[344], а увиденное записывал в своём «Дневнике писателя».

Фёдор Михайлович, как и Данилевский, видел неминуемость того заболевания, которое он назвал «европеизмом». Более того, он допускал, что прежде чем славянские племена постигнут что-нибудь в «своём особом славянском призвании в среде человечества»[345], они:

«…с упоением ринутся в Европу, до потери личности заразятся европейскими формами, политическими и социальными, и таким образом должны будут пережить целый и длинный период европеизма…»[346].

Достоевский резюмирует:

«России надолго достанется тоска и забота мирить их, вразумлять их, и даже, может быть обнажать за них меч при случае»[347].

Мы вынуждены признать, что именно так – обнажив за них меч – Россия вступила в Первую мировую войну, не имея, по сути, в Западной Европе никаких собственных интересов, ради которых стоило бы приносить такую жертву.

Но далее Достоевский всё-таки задаёт самый тяжёлый вопрос: а для чего всё это делает Россия? Неужели же эти маленькие карликовые славянские страны представляют для России стратегический интерес? Он говорит:

«Разумеется, сейчас же представляется вопрос: в чём же тут выгода России, из-за чего Россия билась за них сто лет, жертвовала кровью своею, силами, деньгами? Неужто из-за того, чтоб пожать столько маленькой, смешной ненависти и неблагодарности?»[348].

Здесь Фёдор Михайлович подходит к самому сокровенному: назначению, историческому назначению России.

«О, конечно, Россия всё же всегда будет сознавать, что центр славянского единства – это она, что если живут славяне свободною национальною жизнию, то потому, что этого захотела она, что совершила и создала всё она»[349].

И Достоевский далее приводит аргументы в защиту тезиса о назначении России в истории:

Во-первых, все – и славяне, и Европа – думают, что Россия хочет присоединить славян к себе и сделать их территории своими губерниями. Нет, говорит Достоевский, этого и быть не должно! Ибо, чем бескорыстнее будет Россия в политике, тем «вернее достигнет объединения их около себя впоследствии, в веках, сто лет спустя».

«…сначала в беде будут прибегать к ней, а потом, когданибудь, воротятся к ней и прильнут к ней все, уже с полной, с детской доверчивостью»[350].

Но Достоевский постоянно подчёркивает, что произойдёт это не ранее, чем через сто лет, и что надежды многих наших поэтов, литераторов и учёных, которые верят в то, что, только освободившись, славяне сразу прильнут к России, являются несбыточными и, скорее, фантастическими. «Признаюсь, – говорит Достоевский, – мне всегда казалось это у нас лишь учёными увлечениями».

Но, что ждёт Россию затем:

«После разрешения Славянского вопроса России, очевидно, предстоит окончательное решение Восточного вопроса»[351].

И, наконец, самое главное: для чего России всё это нужно:

«…для того, чтоб жить высшею жизнью, великою жизнью, светить миру великой, бескорыстной и чистой идеей, воплотить и создать, в конце концов, великий и мощный организм братского союза племён, создать этот организм не политическим насилием, не мечём, а убеждением, примером, любовью, бескорыстием, светом; вознести, наконец, всех малых сих до себя и до понятия ими материнского её призвания – вот цель России, вот и выгода её, если хотите»[352].

О, сколько, в этих словах чистой веры в назначение России, в её историческое призвание! И, о, сколько в этих словах чистой человеческой наивности!

Знал ли Фёдор Михайлович, какая судьба приготовлена самой России «финансовым интернационалом» в начале 20-го века? Знал ли он, что само имя «России» исчезнет с карты мира уже через 40 лет после его смерти на долгие десятилетия и, что та Россия, в которой живём сегодня мы, это совсем не та страна и не тот народ, в которой, и с которым, жил Фёдор Михайлович. И хотя последние события – возвращение России Крыма – и говорят нам о частичном пробуждении её национальных сил, тем не менее, пока нет никаких оснований для радости и сверхоптимистических прогнозов. Воссоединив Крым с материнской территорией, Россия мгновенно оказалась в международной блокаде и изоляции. То, что происходило в 19-м столетии во время обеих крымских кампаний, происходит и сегодня. Мы наблюдаем всё тот же «концерт европейских держав», как его называл Достоевский почти 150 лет назад, и всё те же пакости, которые этот концерт делал и продолжает делать в отношении России. Силясь и тужась перегнуть Россию через колено европейского лицемерия и двуличия, постоянно исповедуя практику двойных стандартов, этот «концерт» надеется остановить подъём России, начавшийся в нулевых (с 2000 г.). Но сделать это не получится, ибо тот критический отрезок времени – 140 лет, – о котором я уже писал[353], и который необходим нашему народу для полного освобождения от большевистского ига, уже близится к своей завершающей точке – 2057 году! Именно в этот период – 60-е годы 21-го столетия, – я думаю и должно произойти психологическое и государственное освобождение от иноземного ига. Что же нужно для этого? Отвечу прямо: труд, каждодневный труд на благо России. В промышленности, в науке, в искусстве и в нашей отеческой религии – православии. Везде нужен труд. Если мы будем чтить Богов, любить Родину и беречь семью, то у нас всё получится. И пусть Фёдор Михайлович так прямо не увидел будущего падения России и её поругание большевистскими извергами, но в целом – он чётко указал на историческую задачу России: объединить вокруг себя славянские племена и сказать миру новое слово. Я же полагаю, что историческое назначение России состоит именно в том, что она одна во всём мире способна принести умиротворение народам. Россия – это центр мирового покоя. В этом смысле Россия выполняет задачу мудрого старца, который смотрит поверх каждодневных страстей, видя сквозь них дорогу, но главное – цель, к которой ведёт эта дорога. В этом смысле, Россия не просто призвана, но избрана[354] для утверждения на всей Земле царства мира и покоя. Отсюда же и назначение народа великорусского: привносить в мир покой и порядок.