Сам Фридрих Ницше относил зарождение концепции «Так говорил Заратустра» к августу 1881 года. В это время Достоевского уже не было в живых. По свидетельству сестры Ницше – Елизаветы Фёрстер-Ницше, представленному в «Приложении» к изданию «Так говорил Заратустра»:

«Идеал сверхчеловека, например, уже очень ясно виден во всех творениях автора в период 1873–75 гг.»[139].

Если мы сопоставим последнюю дату со временем написания и выхода «Бесов» Ф.М. Достоевского – 1872–1873, то будем приятно удивлены. Эти даты последовательно совпадают. Если же мы обратимся к первому проекту Достоевского о сверхчеловеке – «Преступлению и наказанию» – то обнаружим, что идея эта продумывается им ещё раньше – в 60-е годы, ибо выход романа состоялся в 1866 г..

Чтобы избежать обвинения в «вульгарных натяжках», я не осмелюсь утверждать, что имело место прямое заимствование идей Достоевского. Однако не могу исключить другой связи – прямого влияния Достоевского на Ницше[140].

Скажу даже более: несомненным остаётся то, что даже при допущении отсутствия такого прямого влияния, сам факт близости тем и способов их развития не может не вызвать удивления.

Оба философа одинаково осознают один и тот же факт: старый бог умер, а вместе с ним умирает и созданная им религия – христианство. Религия страдания и воскрешения. Религия слабых, униженных и оскорблённых, религия немощных, которые немощь свою и «слабость» смогли-таки, парадоксальным образом, обратить и канализировать в «силу». Силу принуждения и почти полуторатысячелетнего господства.

Заратустра, в своей притче «О сверхчеловеке и последнем человеке» изрекает:

«Возможно ли это! Этот святой старец в своём лесу ещё не слыхал о том что бог умер!»[141].

Поразительно, но ровно эта же мысль высказывается Достоевским в «Бесах», устами Кириллова за 10 лет до Ницше:

«Если нет Бога, то я Бог»[142].

И далее, на следующей странице:

« Для меня нет выше идеи, что Бога нет. За меня человеческая история. Человек только и делал, что выдумывал Бога, чтобы жить, не убивая себя: в этом вся всемирная история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел выдумать Бога. Пусть узнают раз и навсегда»[143]

Но ведь то же самое мы обнаруживаем и у Ницше:

«Ах, братья мои, этот Бог, которого я создал, был человеческим творением и человеческим будущим, подобно всем богам!»[144].

И далее:

«Теперь это было для меня страданием и мукой для выздоравливающего – верить в подобные призраки»[145].

Хорошо, прежнего бога нет. Он – призрак, от которого избавились, но что дальше? Место бога (призрака) должно же быть кем-то или чем-то занято?!

При ответе на этот вопрос-недоумение мы опять обнаруживаем поразительное сходство: и Достоевский, и Ницше, по существу, предлагают один и тот же выход (одно и то же решение проблемы). На место Бога теперь заступает человек, но не тот, которого мы видим и встречаем вокруг, «в обществе людей», а обновлённый человек – «сверхчеловек».

Достоевский устами Кириллова намечает путь его появления:

«Я начну, и кончу, и дверь открою. И спасу. Только это одно спасёт всех людей и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего Бога никак»[146].

Получается, что физически слабому человеку и нужен такой Бог, который потакает его слабостям и немощам. Но физически перерождённому человеку надобности в таком Боге не будет. Это будет особое существо – сверхчеловек.

Точно такой же мотив мы находим и у Ницше:

«Человек есть то, что дóлжно превзойти»[147].

И несколько раньше:

«Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?»[148].

То, что я именовал «лестницей человеческого» при анализе феномена «подпольного человека» и его возможных трансформаций, Ницше именует иначе:

«Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, – канат над пропастью»[149].

И далее:

«…а вы хотите быть отливом великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека?»[150].

Факт, но этим же вопросом мучается и коллежский асессор в «Записках из подполья»: двигаться либо вниз по лестнице человеческого – в «состояние насекомого», либо вверх – к «сверхчеловеку». Сверхчеловек Ницше – это порождение не Неба, а Земли:

«Сверхчеловек – смысл земли»[151].

Кириллов говорит о необходимости физического перерождения будущего поколения людей. Об этом же говорит и Ницше:

«Лучше слушайтесь, братья мои, голоса здорового тела: это более правдивый голос»[152].

И далее:

«Да послужит вам дух и ваша добродетель, братья мои, смыслу земли»[153].

Ведь именно путь «земли», а не «неба» ведёт к сверхчеловеку. Сверхчеловек – это дальняя цель человека, поэтому любить следует не ближнего, а дальнего. Ценность имеет то и только то, что ведёт к появлению сверхчеловека. Всё остальное – отговорки и уловки слабых. Слабых людей.

Замена человека на «сверхчеловека» сопряжена со сменой ценностей. Бог слабых людей умер, а вместе с ним умерли и все его ценности. Мир ждут новые ценности – ценности сверхчеловека. И Родион Раскольников, и Алексей Кириллов, и Заратустра говорят, по сути, об одном и том же – о смене ценностей:

«Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нём сила»[154].

А ведь какое-то время назад Раскольников ещё колебался:

« Нет, я не вытерплю, не вытерплю! Пусть, пусть даже нет никаких сомнений во всех этих расчётах, будь это всё, что решено в этом месяце, ясно как день, справедливо, как арифметика. Господи! Ведь я всё же равно не решусь! Я ведь, не вытерплю, не вытерплю!..»[155].

Но, ведь, решился! И вытерпел! И убил! И даже «сила появилась»! Вот оно – ощущение сверхчеловека.

Откуда же взялась эта сила? Она родилась из перерождения. Позволив себе «кровь по совести», Родион Раскольников поднимается над предрассудками, над старыми ценностями.

«Кто такой сверхчеловек?», вторит Достоевскому Ницше. И отвечает:

«…он – это молния, он – это безумие»[156].

Можно было бы сказать, что он – это порождение слепой силы жизни, наконец, сам жизненный порыв. Землю, по мнению Ницше, следует очистить:

«Земля полна лишними, жизнь испорчена чрезмерным множеством людей»[157].

И далее:

«Так постарайтесь же, чтобы кончилась жизнь, которая есть только страдание»[158].

Раскольников прекращает «страдание» старухи-процентщицы Алёны Ивановны и её сестры Елизаветы, Кириллов своей смертью открывает путь всему человечеству, Пётр Верховенский силится «прекратить страдание» целой страны – России. Но без различия в деталях – все они вступили на путь трансформации человека в сверхчеловека. Ницше оставалось только поэтизировать эту трансформацию в работе «Так говорил Заратустра». Правда, современный технодоминантный мир, под «сверхчеловеком» понимает не «избыточно физически здоровое существо», но машину – антропоморфную избыточную машину. Уже Хайдеггер высказывал такую интерпретацию Ницше в связи с анализом техники. Но главное не в этом, а в том, что трансформация «человека» в «сверхчеловека» сошла со страниц философских текстов и начала облекаться в конкретные физические формы. И мы свидетели этого. В новейшей истории эта последовательность стала повторяться всё чаще и чаще: сначала о чём-нибудь спорят философы, а потом на эту же тему начинают спорить конструкторы и инженеры.