Обращаясь к третьему сценарию, мы не можем не сделать некоторых пояснений.

Пояснение первое. И в первом и во втором сценарии общим было то, что реализовывался проект «сверхчеловека» одиночками: Родионом Раскольниковым и Алексеем Кирилловым.

Пояснение второе. Различие между ними заключалось в том, что области, если так можно выразиться, реализации и утверждения их проектов были разные: 1) для Раскольникова – это убийство «по совести» другого человека. 2) для Кириллова – убийство «по совести» самого себя.

В третьем сценарии мы рассмотрим такой случай утверждения идеи о сверхчеловеке, когда первый пункт изменяется радикально – действовать будут не одиночки, а сообщества, а второй пункт – частично: путь к утверждению нового человека будет лежать через убийство не просто «другого», а многих других.

Итак, рассмотрим «прыжок» в состояние «сверхчеловеческое», совершаемый не индивидуально, а коллективно.

В наиболее явном виде он представлен опять же в романе «Бесы». И тут снова потребуется маленькое отступление.

Дело в том, что рассматривая переходы «вверх» и «вниз» с лестницы человеческого, мы непроизвольно центрируем внимание вокруг главной темы – темы «сверхчеловека». Нас при этом мало интересует и происхождение Раскольникова, и происхождение Кириллова. Совсем другое дело, когда мы вынуждены приступить к рассмотрению третьего сценария. Здесь происхождение, точнее, исток моделируемых событий, может иметь принципиальное значение. В каком смысле? Думаю, в буквальном.

Если мы обратимся к лекции первой, где мы рассматривали «человека из подполья», готового трансформироваться то в мышь, то в насекомое, и соединим эту тему, опять же, с темой «сверхчеловека», то будем вынуждены констатировать буквальное «разверзание бытия». И персонаж «Записок из подполья», и большинство персонажей «Бесов», интересующих нас в настоящей лекции по поводу сверхчеловека, имеют один и тот же общий исток. И истоком этим – является само подполье. В одном случае это «подполье человеконакопителя», в другом случае – это «революционное подполье». Поразительно, но и коллежского асессора и Петра Верховенского питает один источник – нелюбовь и даже злобная ненависть ко всему, что находится за пределами «подполья». Думаю, это не просто омонимия, это – глубочайшая правда жизни, которую так гениально описал Фёдор Михайлович.

Итак, перед нами в романе «Бесы» революционное подполье, самое настоящее «подполье», со всеми его зловониями, миазмами и смрадом, однако приподнятое общественной лексикой до «прогрессивных идеалов человечества». Только что произошла так полюбившаяся уголовникам и революционерам «повязка кровью» – совершилось коллективное убийство Шатова, человека, посмотревшего на «революционное сообщество» без розовых очков, принявшего твердое решение «вернуться к почве», то есть к ценностям своего народа. Именно эта перемена взглядов и не может быть прощена революционерами, видящими в нём «предателя», который «сделает донос». Подробнее о феномене Шатова и о его фундаментальной роли в романе, мы будем говорить в другой лекции.

Впрочем, дадим слово лидеру подполья Петру Верховенскому:

«– Господа, – обратился ко всем Петр Степанович, – теперь мы разойдемся. Без сомнения, вы должны ощущать ту свободную гордость, которая сопряжена с исполнением свободного долга. …Для того, между прочим, вы и сплотились в отдельную организацию свободного собрания единомышленников, чтобы в общем деле разделить друг с другом, в данный момент, энергию, и, если надо, наблюдать и замечать друг за другом»[129].

И далее Достоевский вкладывает в уста революционера утверждения о том, как достичь «коллективного сверхчеловеческого»:

«Вы призваны обновить дряхлое и завонявшее от застоя дело; имейте всегда это перед глазами для бодрости»[130].

Здесь уже нет никаких терзаний Раскольникова. Ведь лишение жизни отдельного человека – это «убийство», то есть преступление, которое преследуется по закону, а лишение жизни «дряхлой части общества» – это «революционное обновление», которое прогрессивно-либеральным сообществом не только не считается преступлением, но, наоборот, восторженно приветствуется[131].

Далее Верховенский излагает программу на ближайшее время:

«Весь ваш шаг пока в том, чтобы всё рушилось: и государство и его нравственность»[132].

Ведь лишение жизни государства («разрушение государства») это не уголовно наказуемое преступление, или даже преступление «по совести», но уже преступление «по долгу». Революционер и должен разрушать национальное государство.

Но, можем мы спросить: по какому праву?

Верховенский находит ответ и на этот вопрос: Человек-революционер, перешагнувший устои «дряхлого государства» и нравственности тоже становится «сверхчеловеком». А у сверхчеловека (революционера) другие – «сверхчеловеческие ценности». Обычная человеческая нравственность остаётся где-то «внизу». Нравственность – удел слабых. А сверхчеловеки – избраны:

«Останемся только мы, заранее предназначившие себя для приёма власти: умных приобщим к себе, а на глупых поедем верхом. Этого вы не должны конфузиться. Надо перевоспитать поколение, чтобы сделать достойным свободы. Ещё много тысяч предстоит Шатовых. Мы организуемся, чтобы захватить направление…»[133].

Итак, коллективное убийство Шатова – это только показательная казнь – дающая силу отрыва от «дряхлой и слабой почвы». Сверхчеловекреволюционер должен над ней подняться, даже перешагнув через трупы «многих тысяч Шатовых», хотя мы-то сегодня знаем, что на самом деле через «многие десятки миллионов Шатовых»[134], с тем, чтобы остальную массу людей привести к состоянию, в котором они будут «достойны свободы».

Революционеры-убийцы – это тоже род сверхлюдей, а циничный Петр Верховенский – это уже вполне состоявшийся «сверхчеловек»:

«…Петр Степанович аккуратно и твердо наставил ему (Шатову – А.П.) револьвер прямо в лоб, крепко в упор и – спустил курок. …Смерть произошла почти мгновенно. Полную распорядительность, – не думаю чтоб и хладнокровие, – сохранил в себе один только Петр Степанович. Привстав на корточки, он поспешно, но твердою рукою обыскал в карманах убитого»[135].

Необходимо признать, что коллективный сверхчеловек-революционер выковывался тоже не сразу и не повсеместно. С двумя соучастниками убийства Шатова – Виргинским и Лямшиным случается истерика.

Виргинский, столкнувшись с этой «сверхчеловеческой реальностью», не выдерживает, и, подобно Раскольникову, снова падает на лестницу человеческого:

«– Это не то, не то! Нет, это совсем не то!»[136].

Другими словами, требуемая трансформация в Виргинском началась, но не завершилась. Он по-прежнему смотрел на убитого Шатова глазами человека (со всеми его моральными нормами), а не сверхчеловека, поднявшегося над человеческой моралью. С каким-то «невероятным визгом» завизжал и Лямшин. Потом он закричал «не человеческим, а каким-то звериным голосом».

Писатель удивительно точно передаёт те фонетические особенности, которыми сопровождается трансформация ещё не готовых, но уже опрометчиво оттолкнувшихся от последней ступени человеческого «вверх», человеческих душ.

Но, несмотря на все эти «досадные» срывы на пути к сверхчеловеку, мы с горечью вынуждены констатировать, что «дело получилось»! Шатов и Кириллов мертвы, семья Лебядкиных зарезана и сгорела, в городе пошла «смута и волнение». В конце концов, создана «пятерка». И таких «пятерок» по России – сотни. Да, дело вышло! Эта социальная проказа несколько позднее выльется в уже известные нам события 1917–1924 гг., когда Россия превратилась в кровавый полигон[137] для «новых Верховенских» – Троцкого, Ульянова, Свердлова, Зиновьева, Радека и прочих изуверов в человеческом облике.

Тогда, во времена написания «Бесов», делались только первые пробы, но уже с конкретной и далеко идущей целью. На вопрос к Лямшину: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей, был получен ответ:

«…для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу, и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циничное и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения – вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приёмы и все слабые места, за которые можно ухватиться»[138].

Достоевский ясно и до пронзительности отчётливо рисует картину практических целей «революционного сверхчеловечества». Эти полулюди-полузвери позднее утопят Россию в крови.

Итак, мы рассмотрели три основных сценария превращения «человека» в «сверхчеловека», предложенных Ф.М. Достоевским в его работах. Понятно, что это моделируемые события, которые в реальной жизни могут принимать какие угодно формы пересечений. Гений Достоевского позволил ему провидеть то, что придёт к торжеству в реальности, спустя много десятилетий, и даже столетий после его смерти. И правда, не мог же он достоверно знать в 1870 г. о проекте «2045», который будет объявлен в «обновленной и свободной России», спустя 120 лет после его смерти по конструированию анантропа «из реторты»? Безусловно, не мог, но общий замысел, или как говорил сам Фёдор Михайлович – «направление» – им было увидено ясно и отчётливо.

В каком-то смысле – он нас предупреждал. Но мы не услышали. К сожалению.