Достоевский говорит в «Записках из подполья»:

«Но всё-таки я крепко убежден, что не только очень много сознания, но даже и всякое сознание – болезнь».

Откуда же возникает такое критическое, и даже негативное отношение к сознанию? Ведь современная уже нам эпоха вся насквозь напитана «справедливостью», «свободой», а главное – «ответственностью», существование которых, казалось бы, без сознания невозможно.

Вывод, который делает Достоевский , по своей силе оказывается убийственным: в тем минуты, в которые человек сознает «всё высокое и прекрасное», он же сам совершает неприглядное и низкое! Другими словами, сам факт наличия сознания с необходимостью не ведёт к благим поступкам, вообще – к благу! Ведь, например, хорошо известно из воспоминаний русских военнопленных солдат второй мировой войны, что в немецких концентрационных лагерях просвещенная офицерская верхушка лагеря включала по репродуктору исполнения музыкальных произведений Баха, Бетховена и Моцарта и под эту музыку производила экзекуции, пытки и убийства людей. Всё это делала она сознательно!

Итак, Достоевский один из первых увидел этическую индифферентность сознания самого по себе. Эта же тема присутствует и в «Записках из мертвого Дома». В заключении, но, прежде всего, на каторге, Достоевский приходит к нескольким поразительным открытиям о человеческом существовании:

Нет большего наказания для человека, чем принудительное каждодневное общение с другими.

Абсолютное большинство каторжан были люди «грамотные», то есть умевшие читать и писать, что по меркам 19-го столетия означало: люди просвещённые.

На основе первого открытия можно сделать вывод о том, что «другой», вообще «другие» – в условиях принудительного с ними общения это источник страдания или говоря словами Сартра «другие – это ад». Как этот не парадоксально, но именно в такой ад была превращена Россия в период большевистского завоевания. Именно эта лагерная идеология способствовала – и это объективно – атомизации индивидов общества, уничтожению в самой ткани общественной жизни способности быть «единым организмам», насаждая инстинкты и рефлексы социальной машины», итак называемого «социализма»[443].

Из второго открытия следовало, что просвещение человека не делает его нравственно выше. Между «светом разума» и «нравственным благом» нет жёсткой необходимой связи.