Фёдор Михайлович формулирует эту идею в «Братьях Карамазовых» следующим образом:

«Если бы на земле всё было благоразумно, то ничего бы и не произошло…. Ибо страдание-то и есть жизнь».

Допуская определённую натяжку в интерпретации этой фразы («Я страдаю, следовательно, Я существую («живу»)), мы могли бы сказать, что в основании «философии Чорта» Достоевского лежит энтимема, которая по логической форме – именно как энтимема – подобна декартовой[441], но по содержанию отличается от неё. Рассмотрение «страдания» в качестве центральной категории само по себе не ново. Важность понятия «страдание» мы находим уже в буддизме, а в современной новоевропейской традиции у его последователя – Шопенгауэра.

Однако тот угол, под которым Достоевский рассматривает страдание – именно как переживание, как душевное, а не умственное страдание – дает право говорить о том, что «страдание» оказывается выше «ума», значительнее его! Достоевский как раз и не принимает декартовской максимы «Я мыслю, следовательно, Я существую» Не принимает именно потому, что не связывает решение проблемы «человеческого» в человеке с умом, рассудком.