В 2022 году, после публикации «Сезона отравленных плодов», со мной связался аспирант Ягеллонского университета в Кракове. Он занимался изучением современной русской литературы. Я исследую образ дачи в русской прозе, сообщил он в письме, и хочу рассказать о вашей книге. Дача – один из главных образов вашего романа. Почему так?

Вроде бы ответ здесь очевиден, но сформулировать, почему же дача так важна, оказалось сложно.

Почему дача важна? И что это вообще такое?

Допустим, для старшего поколения это зачастую не коттедж, а просто деревенский дом, в котором жили отцы и деды. Урбанизация опустошила сельскую местность, оставив избы и участки не для жизни, но лишь для загородного отдыха в теплое время года. Это семейное гнездо, теперь покинутое и покосившееся, в котором вечно что-то выходит из строя, на которое вечно нет денег. И средств, чтобы построить нормальный дом, тоже не хватает – да и зачем он нужен, когда отдыхаешь в нем от силы месяц в году? Непозволительная роскошь. Впрочем, владение садом, да и вообще доступ к земле всегда были роскошью.

Многие делают из своих участков огороды, выращивая на них все, что может вырасти: от картошки, моркови и петрушки до вишни, смородины и тыквы – в зависимости от региона России. Особенно это пригодилось в 90-е, когда многие лишились работы и семьям в буквальном смысле нечего было есть. Дачи нас кормили. Я помню небольшие огороды на пустыре перед пятиэтажкой моей двоюродной сестры. Совсем небольшие и плотно примыкающие друг к другу, как кладбищенские участки, эти стихийные наделы уходили, как мне казалось, до горизонта, под высоковольтные линии у МКАДа. Жители окрестных домов ходили туда по выходным: копали грядки и жарили шашлыки. Официально эта земля им не принадлежала, и теперь она застроена высотками, покрыта скорлупой асфальта, занята машинами.

Насколько я могу судить, поколению моих родителей – скажем, людям с 1955 по 1975 год рождения – садоводство удается не очень хорошо. Им будто не хватает терпения на обязательные огородные ритуалы. Это поколение больших городов, они уже не копаются на грядках и не сажают яблони без необходимости. Для них, как и для нас, более младшего поколения – людей с 1975 по 1995 год рождения, дача – это место отдыха. Бабушки и дедушки забирали нас на лето или выходные в теплое время года, поэтому у многих дача в первую очередь ассоциируется с ними. Это заметно по отклику на «Сезон отравленных плодов» – в восьмидесяти процентах отзывов звучало: «Да, и у меня было так же, я помню эти яблони, этот огород, я помню бабушку и детство с поездками на велосипедах», хотя очевидно, что огороды, велосипеды и бабушки у всех были разные. Еще мы, миллениалы постарше, помогали бороться с колорадскими жуками – не все растворы спасали, и вредителей приходилось собирать с картофельных кустов вручную, засовывать их в пластиковые бутылки, по одному, отчего пальцы становились желтыми и резко пахли.

1968 год

Мы занимаемся садоводством только в качестве хобби – в сезон овощи и фрукты дешевле купить в магазине, чем вырастить самому. Те, у кого есть маленькие дети, проводят на даче выходные – в пятницу вечером после работы едут туда, в воскресенье вечером обратно в город, собирая огромные пробки на дорогах. Отдых – спокойный и семейный, без алкоголя и громкой музыки ночью – снова актуален.

Но, мне кажется, для нас, младшего поколения, дача стала чем-то неизмеримо большим, чем отдых, возможность вырастить овощи и фрукты или вывезти детей из города. Многие тоскуют по давно проданным участкам, покупают землю примерно в тех же краях, строят новые современные дома на месте изб, вкладывая большие суммы, – все это слишком затратно и неудобно для простого «отдыха». Я думаю, мы снова и снова едем туда, где наши бабушки укрывали нас отсыревшими за зиму одеялами, где мы собирали яблоки и купались в реке. Мы едем в деревни, похожие на те места из детства, снова и снова пытаясь вернуться в ту безопасность и то счастье, откуда нас когда-то исключили, как из райского сада. Возможно, всю нашу жизнь мы держимся на топливе детских воспоминаний.

Со мной всё так же. Возможно, я жду, что зайду в калитку, а старый сад все еще на месте и под яблонями ходит бабушка в линялом халате и собирает падалицу. А может быть, я ищу себя, еще в том бирюзовом х/б сарафане с цветами. Я выкачу старый «Аист» с веранды и пойду к калитке, стараясь, чтобы крапива, которой зарос участок, не жалила щиколотки. Выберусь из яблоневой тени на белую, гудящую от зноя дорогу и поеду к лесу.

* * *

Я езжу в деревню даже осенью и зимой, когда дача закрыта и в спячке. Каждый раз, когда мне плохо и грустно, я выбираю свободный день и будним утром еду на вокзал. Не слишком рано – в восемь все едут на работу, метро переполнено, – но и не слишком поздно, чтобы успеть туда добраться и вернуться еще засветло.

Под гулкими сумрачными сводами вокзала гуляет эхо объявлений, его разгоняют голуби хлопаньем крыльев. На электронном табло сменяются конечные пункты маршрутов и пути, с которых уезжают электрички. Когда я была маленькой, табло было другим, на нем щелкали, сменяясь, пластины.

В электричке я сажусь у окна. Вид за ним я знаю наизусть, но все равно все полтора часа смотрю, как город уступает пригороду и пятиэтажкам, затем частному сектору, светло-русым полям, реке, лесу.

Напротив садятся бабушка и внук. Ему лет пять, он неутомимо болтает ногами и бесстрашно прижимается к грязному стеклу лбом. Бабушка одергивает его, предлагает книжку. Это слишком скучно, книжку он читать не хочет и снова прилипает к пейзажу за окном, косится на мое отражение в том же стекле, изучает его и, поймав мой взгляд, улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

Дорога от станции до дома занимает минут десять. Сначала я иду под желтыми липами, ослепительными на фоне утреннего голубого неба. Под ногами тоже желтое: опавшие листья слипаются во влажный и скользкий настил. Мимо проносятся бомбилы, развозят пассажиров от станции до дальних деревень. Слева двухэтажные бараки, потом детский сад с волшебным названием «Сказка». Я сворачиваю к лесу, в полупрозрачную тень сосен. Миную покинутый утками пруд и выхожу на главную улицу села.

Прадедушка получил землю в 1949 году – два участка, как главврач местной больницы и ветеран войны. Один он отдал старшей дочери, которая была второй раз замужем и воспитывала сына от первого брака. На другом участке, крайнем, у леса, он построил дом для себя и остальных четырех детей. Это был типовой проект: на ленточный фундамент поставили готовые стены из шлакоблоков и сложили из них двухэтажную коробку. Полы и перекрытия прадедушка делал сам, когда появлялись деньги. Терапевт по специальности, он достраивал типовой проект долго, упорно и без иллюзий. Это временный дом, так он сказал своим детям. Потом вы построите новый, нормальный.

1961 год

Надо ли говорить, что временный дом стал постоянным и я живу в нем до сих пор. Он перешел по наследству бабушке Анне и бабушке Клементине, они передали его вместе с прадедушкиными словами мне, а теперь я говорю так моему сыну: вот вырастешь и построишь здесь нормальный дом. Но Лёва знает историю нашей семьи достаточно хорошо и хитро отвечает, что подарит участок своим детям, пусть сами парятся, а он не будет.

Каждый из владельцев передавал типовому проекту свои черты, дарил ему новую личность. Прадедушкин дом был отделан штукатуркой песочного цвета, на застекленной веранде располагалась летняя кухня. От дороги его отделял густой, буйно цветущий сад, в котором стояли кресла для отдыха, а на сосне у входа висел алюминиевый рукомойник. Когда им пользовались, он звенел плоским жестяным звоном, и мыльная вода лилась на траву, оставляя на ней белесые разводы.

Мой дом версии 2025 года мало напоминает дом, построенный прадедом в 1949-м. Он обложен красным кирпичом, дополнительной скорлупой, предназначенной защищать рассыпающиеся стены. На окнах теперь решетки – я установила их, помня, как в 90-х каждую весну мы убирали выбитые стекла и грязь после незваных гостей. Внутри есть водопровод, туалет и газовое отопление. Перед домом лужайка, над калиткой видеонаблюдение. Только библиотека на первом этаже осталась на месте.

К чему мы, дачники, стремимся в своем возделывании участков и бесконечном преобразовании домов? Возможен ли какой-то финальный, идеальный вариант и когда эти образы «идеального» возникают в наших головах? Мой дом мечты возник, когда я училась в младших классах. Он выкристаллизовался из глянцевых картинок в журналах и фильмов: гостиные с камином, второй свет, ванные комнаты размером с мою спальню, упорядоченные сады. И я думала: когда я вырасту, я построю себе именно такой. А потом… Что потом, я не знала. Я никогда не планировала жить на даче постоянно, но мне хотелось этой роскоши – возможности приехать в красивый современный дом.

Я отпираю железную дверь. Не раздеваясь, прохожу через сумрачную кухню в гостиную, отдергиваю шторы и сажусь за обеденный стол. Снаружи летают осы, осматривают щели в окнах – можно ли в них забраться и перезимовать? Дом тихо скрипит в полусне, остывающее солнце греет его западный бок. Полоса света движется по белой скатерти и старому пятну от разлитого чая. На подоконниках лежат сухие мухи скрюченными лапками вверх.

Сделав кофе и посыпав его корицей, я выхожу на застекленную веранду. Здесь раньше был стол. Бабушки и дедушки накрывали его клеенкой, выставляли хрустальные вазочки с вареньем и конфетами, сушки, чашки, блюдца и печенье, и осы лазили по ним. Моя прабабка пила калмыцкий чай – она была родом из Калмыкии и под старость вспомнила о своих корнях. Бабушка Клементина в старости тоже перешла на соленый чай с молоком, она варила его на нашей маленькой кухне в однушке и добавляла сливочное масло, а я отказывалась это пробовать, считая гадостью.

Со временем ее лицо стирается, как лица всех ушедших. Я будто пытаюсь рассмотреть его через помутневшее от грязи стекло, но остались только тени и образы голосов. Я часто жалею, что в моем детстве не было телефонов с камерами. Мне бы хотелось вспомнить, восполнить плотность прошлого. Увы, этот процесс необратим.

Теперь веранду занимают пустой сундук и велосипеды. Я сажусь на крыльцо, грея пальцы о чашку. Пахнет корицей. Лес шумит, и облака сбегают по нему к полю и шоссе. В траве пробирается еж. Он подходит к крыльцу, прямо к моим ногам, и ждет – видимо, еды. Я его помню. Летом он был гораздо меньше, бегал под дождем через участок в лес, под каждым деревом останавливался и отряхивался, совсем как собака. Ему явно не нравилось быть мокрым. Похоже, кто-то его подкармливает, раз он настолько осмелел, чтобы попрошайничать.

У меня нет еды, говорю я ему. Иди ищи ее сам.

Еж фыркает, разворачивается и топает к сараю. Над ним между яблонями перелетает стайка синиц. Они крутят головами, будто прислушиваются.

В нашем саду всегда росли только яблони и сливы. Самые неприхотливые из плодовых, они вместе со смородиной выживают практически в каждом регионе России: возьми любой дачный участок – и найдешь хотя бы одно-два дерева. Я помню наш сад: полностью укрытый тенью, со стороны леса хвойной, а со стороны дороги – яблоневой и душистой. От дома до калитки, через единственное солнечное место участка, тянулись грядки с огурцами и помидорами. Впрочем, ни то ни то не вырастало толком, как бабушки ни старались. Огурцы были мелкими и колючими и скручивались, как испуганные гусеницы. Помидоры гнили еще в зародыше. Неплохо рос крыжовник, единственная некислая ягода в саду, которую я съедала еще зеленой. Только во взрослом возрасте я узнала, что вообще-то он красный и может стать слаще, просто нужно этой сладости дождаться.

В конце 90-х бабушка Анна пыталась сделать альпийскую горку. Как все книжные люди, сначала она купила руководство по созданию альпинария. Книга была дорогая, с цветными иллюстрациями, отпечатана на плотной мелованной бумаге. Внутри имелись схемы альпинария в разрезе, нужные сорта растений и советы по уходу. Казалось, все просто: найди камни, удобрения, семена – и готово.

Бабушка Анна была неунывающей оптимисткой, поэтому она тут же собрала груду белых крупных кусков известняка и художественно навалила их меж двух сосен. Сверху насыпала земли и семян. Должно было быть красиво. На деле же альпинарий походил на «Апофеоз войны» Верещагина, и цветы наотрез отказывались на нем расти. Зато прекрасно росла сныть, она пробивалась снова и снова, несмотря на прополку. Альпы оказались слишком далеки от Подмосковья, и после нескольких попыток бабушка забросила это занятие. Камни со временем разлетелись по всему участку, и я, уже будучи взрослой, собирала их и складывала в очередной апофеоз уже у сарая с инструментами.

Яблони высаживал прадедушка, это было его хобби. Их было не меньше двадцати, и каждую сажали в честь кого-либо из нашей семьи. Когда я была маленькой, аромат наших яблонь в августе и сентябре разносился по всей деревне. Один раз к нам даже постучала женщина: она шла на станцию и попросила продать пакет «вот тех, сорта "анис"». Мы набрали ей пакет бесплатно – яблок было столько, что мы с бабушками ели их, сушили, консервировали, клали в пирог – и все равно часть приходилось выбрасывать.

Яблонь осталось пять. Две кислые, зимних сортов, растут у забора и клонятся в сторону соседского дома, который теперь принадлежит моим двоюродным теткам. Еще две засыхающие яблони, возможно, кого-то из прадедушкиных внуков в Швеции. И пятая, моя. Сорт «белый налив». Самые сладкие, самые ранние, полупрозрачные плоды. Очень нежные, и для хранения лучше снимать их прямо с дерева. Хорошо подходят для вина и наливок.

В отличие от дедушки, я выращиваю сосны и ели. Лиственные у меня не приживаются – кроме дубов, те множатся на участке со страшной силой, лезут как идеи книг, которые я собираюсь написать. Многие деревья из посаженного мной молодняка уже выше меня. Они все одного возраста, но те, что растут на солнечной стороне, заметно обогнали сверстников. Чуть больше тени, буквально в трех шагах, – и высота уже другая, сосна растет медленно, прижимает лапы к стволу, будто мерзнет.

Я тоже мерзну – батареи слиты, дом холодный, и, несмотря на ясную погоду, зябко. Нити паутины тянутся через желтеющий сад, летят, поблескивая и цепляясь за ветки. Ветер стрясает рыжую строчку хвои с сосен, сдувает янтарные полупрозрачные чешуйки коры. Падают листья, и в осенней тишине каждый лист касается земли весомо, громко, как будто кто-то бродит в лесу за забором.

Солнце переваливает зенит еще до обеда, и я понимаю, что пора.

Я мою чашку, закрываю дом и веранду, пересекаю сад, отбрасывая с тропинки подгнившие яблоки. На улице сворачиваю в переулок и направляюсь по грунтовой горбатой дороге к полю.