Д. работала репетитором по английскому языку. Когда она узнала диагноз, то никому о нем не сообщила. Она продолжала работать – работа помогала ей не сойти с ума, была частью той нормальной жизни, в которой сохранилась определенность. Но после начала терапии она порой была не в силах вести урок, и после нескольких переносов рассказала о своей болезни матери ученика, который ходил к ней второй год и неплохо подтянул оценки.
В трубке повисла тишина. Д. думала, что мать ученика потрясена. Что вот сейчас она охнет и спросит: «Как тебе помочь?»
Как вы могли подвергнуть моего ребенка такому риску, спросила мать вопреки всем ожиданиям. Она назвала Д. нехорошим словом, сказала, что ее услуги больше не нужны. И сколько бы Д. ни объясняла, что рак не заразен, ее не слушали.
Сонтаг считала, что совмещение образов рака с «философическими» доктринами привело к искажению понятия болезни. Например, Вильгельм Райх сравнивал рак со стоячей, мертвой водой и заявлял, что он вызван стагнацией в течении жизненной энергии организма. Более того, в своей книге он «отмечает важный факт», заключающийся в том, что «рак у женщин поражает преимущественно половые органы. Связь злокачественных опухолей с фригидностью очевидна и известна многим гинекологам. Кроме того, и хронический запор является очень частой причиной возникновения раковых заболеваний кишечного тракта»[20].
Эти выводы, сделанные в 30–40-х годах прошлого века, оказались далеки от реальности – как и всякие резкие и бескомпромиссные утверждения. Но до сих пор можно прочесть или услышать, что онкология возникает из-за неправильных или невыраженных эмоций, спасибо, например, Луизе Хей[21]. Хоть психологическое состояние и правда влияет на иммунитет, что косвенно может привести к возникновению онкологии, но упрощение и сведение всех причин до одних лишь эмоций неуместно. Встречаются статьи с ужасными названиями вроде «К кому приходит рак», говорящие о том, что нужно быть хранительницей семьи, работать с мышечными зажимами, смирить гордыню, не причинять вред людям, рожать, сострадать, любить, учиться прощать, и вот тогда-то болезнь вас точно не коснется. Как в эту картину вписывается, например, мой отец, дважды сидевший, обиженный на весь мир, изводивший всю семью – и при этом не болевший раком, я не знаю. Он даже не родил.
Сразу после операции я много думала о моей возможной психосоматике. Если все-таки допустить, что болезнь – это психосоматический ответ на какие-то события в моей жизни, если я правда привыкла искать «спасения» в больницах и болезни, то почему бы не использовать это и не мотивировать мой мозг и тело оставаться здоровыми? В общем, я решила воспользоваться методами дрессировки. Если собаке под руководством Павлова удалось, то чем я хуже?
Я решила делать себе подарок после каждого успешного обследования. Покупать я решила украшения – вкусный обед в тот же вечер переваривается и утром покидает организм, одежда изнашивается и выходит из моды, путешествия заканчиваются, а серьги, подвески и кольца остаются. И обещание, данное себе, я держу железно: если результаты обследования хорошие, если я здорова, то я в тот же день иду в ювелирный и покупаю украшение, вне зависимости от того, есть у меня лишние деньги или нет.
В моем случае работает спонтанность: не сохранять в закладках телефона украшение, которое хочется купить, и потом сидеть и ждать случая, а взять что-то вне плана. Приятный сюрприз. Просто потому, что я ухаживала за собой и заслужила.
Чаще всего я заходила в торговый центр недалеко от клиники. На застекленных островках, среди вычурных брошей с огромными каменьями иногда встречались действительно красивые вещи, на которые падал взгляд, и я сразу понимала – они те самые, которые я хочу купить сегодня и точно буду носить еще долго. Например, мне понравились серьги-кольца из черненого серебра. У них нет застежек, поэтому в них можно даже спать. Я ношу их уже пять лет.
Или подвеска с круглой жемчужиной. Она напоминает мне каплю росы в бутоне цветка.
Или кольцо с зеленым агатом. Когда я его надеваю, камень приобретает синеватый оттенок и становится похож на маленькую Землю, какой ее видно из космоса.
Или широкие серьги-конго в форме веточки папоротника.
Еще Сонтаг писала, что рак синонимичен полному уничтожению сознания со стороны бессознательного естества, это хаотичное размножение неразумных клеток, рост иного существа внутри больного, «не-я». После операции я просматривала в интернете фотографии пораженных легких, сделанные патологоанатомом. В разрезе они походили на две дольки старого мандарина – сверху. Нижняя их часть была чем-то чужим, там не было структуры, только кровавый гуляш. Как будто инопланетный организм безуспешно пытался воссоздать человеческий орган. Пару мгновений я изучала переродившееся месиво, не в силах оторваться, и быстро закрывала фото, как будто сам вид пораженного органа заразен. Механизм отвращения к больному оказался сильнее меня.
Теперь я не люблю слова «выросла», «образовалась», «разрослась». Это тревожные слова, я их не употребляю. Даже упоминание знака зодиака Рак меня тревожит, как будто я могу призвать болезнь, лишь произнеся это слово. Как будто болезнь рыщет где-то рядом, слепая, но с очень чутким слухом и, услышав свое имя, вновь заглянет в мое окно. Ага, вот и ты, поймала.
Возможно, поэтому я много лет собиралась написать эту книгу и никак не могла начать.
Возможно, поэтому люди в принципе избегают разговоров о болезнях и не очень охотно общаются с больными – вдруг это заразно? Не в инфекционном смысле, а в энергетическом или ментальном. Вдруг, один раз соприкоснувшись со смертью, получишь ее отметину себе на шею, и однажды потом смерть тихо подойдет и тронет ее холодным острым пальцем, сзади, под линией роста волос.
Думаю, нам холодно от соприкосновения с тем, что есть что-то, чего мы никак не можем предугадать и предотвратить. Мы все умрем, и это факт. У нас не так уж много времени, у каждого из нас, и это факт не меньший. Стоит ли об этом постоянно помнить – вот хороший вопрос. Никому не хочется находиться бок о бок со смертью и горем постоянно.
Психотерапевт Джулия Самюэль в своей книге «Переживая горе. Истории жизни, смерти и спасения»[22] говорит о непринятии обществом самого факта горевания. Общество – особенно те общества, которые постоянно переживают потрясения, – осуждает скорбящих, которые демонстрируют свою ранимость, и поощряет тех, кто быстро возвращается к нормальной жизни.
Это почти неприлично, это нарушение чужих границ, когда говоришь вдруг – даже близкому другу – о произошедшем с тобой опыте умирания. Он не хотел этого знать, у него был хороший день и хорошее настроение, а тут ты со своим «пять лет назад мне поставили диагноз». Неудобно, правда?
А молчание в свою очередь приводит к опасному незнанию.
Знакомый моих знакомых, врач-онколог из Москвы, как-то жаловался на пациентов, которые запускали онкологию. Например, женщина, которой диагностировали рак в первой стадии и которую можно было спасти, послушала советы родственников и вместо операции уехала лечиться к знахарке. Через год, после знахарки, шамана и бог весть кого еще она снова обратилась к тому же хирургу – уже с раком четвертой стадии, оперировать который было бесполезно, о чем хирург и сообщил. Спустя полгода, после смерти пациентки, ему в личку стала присылать проклятия дочь умершей. Хотя, казалось бы, врач-то в чем виноват?
Схожий более известный случай произошел в Великобритании в 2023 году. Паломе Шемирани диагностировали неходжкинскую лимфому, но под влиянием своей матери Кейт Шемирани, известной антиваксерки и сторонницы различных конспирологических теорий, она отказалась проходить курс химиотерапии[23]. Врачи утверждали, что вероятность выздоровления при прохождении курса химиотерапии составила бы 80%. Кейт Шемирани, в свою очередь, советовала дочери лечиться строгой веганской диетой, пищевыми добавками и кофейными клизмами. В июле 2024 года Палома скончалась в возрасте 23 лет. Ее брат-близнец Гэбриел считает, что в гибели сестры виновата их мать. Он обратился в суд.
Незнание порождает страх и множество мифов, и, к сожалению, в современном российском обществе стигма рака видна невооруженным глазом. Многие скрывают свою болезнь, пряча ее за фасадом успешного успеха, по сути боясь одиночества, боясь того, что распугают всех своей болезнью. У женщин особенно силен страх, что их бросит партнер. Что после, например, мастэктомии они станут менее сексуально привлекательными. Или будут отвергнуты партнером из-за невозможности иметь детей после лучевой терапии.
По исследованиям[24] с участием пациентов с раком и рассеянным склерозом ученые из Альянса по оказанию помощи больным раком Сиэтла (Seattle Cancer Care Alliance), научно-медицинского центра Института онкологии Хантсмана (Huntsman Cancer Institute) и Медицинской школы Стэнфордского университета обнаружили, что пациентки разводились или расставались с партнерами в 20,8% случаев, в то время как у мужчин-пациентов этот показатель составил всего 2,9%. Мужчины гораздо реже оставались рядом с больными, когда требовался уход. Возраст, продолжительность брака и тип заболевания тоже сыграли свою роль, но пол оказался наиболее ярким фактором. По словам авторов исследования, причина, по которой мужчины оставляют больную супругу, отчасти объясняется их неспособностью, в отличие от женщин, быстро взять на себя обязательства по уходу за больным партнером. Марк Чемберлен, доктор медицинских наук, соавтор и руководитель программы нейроонкологии в Альянсе по оказанию помощи больным раком Сиэтла, отметил, что исследование было инициировано после того, как врачи заметили, что в их нейроонкологической практике разводы происходили почти исключительно тогда, когда пациентом была жена. Более современные исследования[25], проведенные в Институте онкологии Хантсмана, учитывают возраст пациентов и справедливо указывают на бóльший процент разводов в «молодых» браках у выживших моложе 39 лет. Когда диагноз был связан с репродуктивной системой у женщин, количество разводов возрастало вдвое.
Что было первично в этих случаях: недовольство своей жизнью/браком или онкология? Возможно, проблемы в разрушенных браках начинались задолго до диагноза. В скольких случаях выжившая оглядывалась на жизнь до болезни и подавала на развод?
Жить рядом с больными тяжело. Когда угасала Клементина, а я не могла ей помочь, я чувствовала безумную вину. И усталость. И желание, чтобы все это поскорее кончилось. И бессилие. Но кто-то выдерживает этот набор эмоций, а кто-то предпочитает убегать. Ухаживал бы муж за мной в критической ситуации, если бы я не смогла ходить? Самостоятельно есть? Если бы я стала беспомощной, как Клементина?
Я всегда опасалась лишний раз его дергать. Я понимала, что он много работал, приносил деньги в дом. Я чувствовала себя так, будто сидела у него на шее, почему-то забывая о работе по дому, которая вообще-то тоже была трудом, и работе на дому, которую я брала как фрилансер и выполняла в свободное время. О книгах, которые писала на кухне урывками, пока ребенок спал. Все это казалось мелким в сравнении с Важными Проектами, над которыми работал муж. Была бы у него возможность осуществить эти проекты, сиди он половину времени с ребенком дома? Добилась бы я неменьших успехов в своей области, имей я возможность работать нон-стоп и ездить в командировки?
И стала бы я неудобной и ненужной, потеряй я здоровье и способность «обеспечивать тыл»?
С другой стороны, может, он просто не знал, как реагировать на мою болезнь и собственное бессилие. Моя знакомая К. рассказала, как лежала в больнице в одной палате с тяжелобольной пациенткой. Каждое утро та пациентка приводила себя в порядок, готовясь к встрече с мужем. Но тот даже не мог с ней толком поговорить или хотя бы побыть рядом, он приносил продукты, ненадолго задерживался, практически не глядя на жену, и после уходил. На следующий день все повторялось: сборы, пакет с продуктами, привет-пока. Однажды К. не выдержала и вышла вслед за мужчиной из палаты, хотела как-то объяснить ему, что стоило бы проявить к жене побольше внимания. Но не объяснила: когда она вышла, мужчина сидел в холле для посещений, все так же глядя в пол, и плакал.
На девятом этаже в нашем с бабушкой подъезде жила богатая семья – по крайней мере, мне казалось, что они страшно богаты. Когда я училась классе в пятом, бабушка Клементина стала подниматься к ним делать уколы обезболивающего. Она сказала, что у матери семейства обнаружили рак, что та перенесла операцию. Бабушка советовала им клинику, свела с хорошими врачами.
Спустя год та женщина позвонила в нашу дверь. Я никогда не видела ее такой счастливой. Она сказала, что болезнь отступила, благодарила и целовала бабушку. У ее ног стояла коробка с небольшим новеньким телевизором. Это вам, сказала женщина. За ее спиной стояли муж и сын, оба бесцветные и тихие. Болезнь вымыла из них все краски и эмоции.
Еще через год онкология вернулась, и женщина скоропостижно скончалась.
Сын той женщины так же бесцветно и тихо поступил в институт и съехал. Муж женился на ее сиделке. Интересно, была ли то любовь, или сиделка просто стала его последней связью с умершей женой?
Возможно, я переоцениваю его рефлексию и ему просто было удобно вот так бесшовно перейти с одних рук на другие.
Я помню другую женщину, мы познакомились в больнице задолго до того, как мне поставили диагноз. Я лежала в хирургическом отделении с очередным панкреатитом (семейная болезнь меня не миновала), и вместе со мной лежала О. – светловолосая, яркая и общительная, лет сорока, желающая одного: чтобы ее избавили от страшных ночных болей под ребром. Она поступила задолго до меня, каждый вечер ей делали укол с сильным обезболивающим, каждую ночь она все равно стонала и не могла спать, а утром на обходе просила врачей наконец поставить ей диагноз. Ей предлагали выписаться и консультироваться в другом месте, но она отказывалась слезать с койки и требовала, чтобы диагноз поставили именно в этой больнице. Я к вам пришла, вы не имеете права отпускать меня без ответа, твердила она. Каждый день к О. приезжали дочь-подросток от первого брака и муж, они приносили О. продукты и рассказывали ей, как готовятся отметить ее день рождения, как ждут ее. Муж приносил цветы. Цветами они и торговали, у них была точка на рынке.
Через две недели после моей выписки со мной связалась наша общая знакомая из палаты и сообщила, что О. скончалась в той же больнице. Рак поджелудочной – таким был ее диагноз, и я не знаю, стали ли муж и дочь судиться с теми врачами. А может, они как раз диагноз знали? Возможно, поняв, что она лежит в не очень хорошем месте, О. могла выписаться раньше и успеть сделать операцию – или отметить день рождения дома. Кто знает.