Яблони, которые посадил мой прадед, плодоносили раз в два года, одновременно. У нас росла раскидистая мельба с мясистыми яблоками размером с мужской кулак. Росли яблони сорта «макинтош» с поздними плодами винного цвета – даже их мякоть была с винными прожилками и ярким запахом. Росла кислющая зеленая антоновка, которую хорошо резать в шарлотку, и коричные яблоки с рыхлыми боками. Все пришлось спилить из-за парши – грибка, который поразил стволы, высушил ветви и заставил плоды чернеть и гнить еще на дереве, до созревания.

Болела и моя яблоня, самая молодая, сорта «белый налив». Одна ее ветка была вся в наростах, и я рискнула отпилить ее целиком. Остальное я обработала медным купоросом. Яблоня укрепилась и дала столько плодов, что некоторые пришлось снимать еще до созревания, иначе бы подломились оставшиеся ветви. Но спустя время парша вернулась, и я снова обрабатывала, отпиливала, отпиливаю до сих пор.

1968 год

В итоге в этом и есть суть: постараться отдалить смерть на как можно больший срок. Ты отдаешь еще кусок себя, еще. Это напоминает мне жизнь пораженной паршой яблони. Больную ветвь можно отрезать, дерево обработать. Оно приспособится, и чем оно моложе, тем быстрее это сделает. Отрастит новые ветви, продолжит плодоносить.

Но парша вылезает снова.

Возможно, лечение недостаточно сильное. Возможно, заражены соседние деревья и с них летит грибок. И будет лететь, пока их тоже не вылечат или не срубят. Возможно, просто место неудачное.

Удаления больных частей недостаточно. Нужно менять себя и жизнь вокруг, менять условия, в которых мы живем.

Мы же не деревья. Мы можем встать и уйти.