По моим ощущениям, рак к ХХI веку стал неотъемлемой частью мелодраматических сюжетов, когда один герой неотвратимо уходит, а другой плачет на его могиле, и все это так светло и чисто.

В реальности в смертельной болезни нет ничего светлого, чистого и романтичного. Никогда не знаешь, насколько мучительным окажется процесс лечения или умирания. Есть неизлечимо больные с аллергией на опиоидные обезболивающие, что означает потенциально невыносимую гибель. Есть случай преподавателя[19] музыки из Скарборо, который умер в возрасте 48 лет от осложнений, вызванных раком желчных протоков. Диагноз он получил всего за год до этого – первым признаком стали пожелтевшие белки глаз. Поняв, что болен неизлечимо, он просил у врача «что-нибудь, чтобы просто заснуть и не проснуться», врачи, естественно, отказали. Год преподаватель и его семья жили на полную. Но во время второго курса химиотерапии он слишком ослаб, чтобы продолжать лечение. Уже в хосписе рак поразил кишечник, вызвав непроходимость, которая привела к пятичасовой фекальной рвоте. В итоге больной захлебнулся и умер.

Возможно, это новый вид мученичества.

Возьмем другой литературный и киносюжет: герой преодолел болезнь в прошлом, теперь он сильнее, умнее и, как по Проппу, прошел испытание и переродился. И мы видим его снова чистым и сильным, как будто он избавился от болезни, победил ее. Но однажды скомпрометированный, организм всегда будет находиться в зоне риска.

Когда мой лечащий врач начинал свою практику в начале 70-х, одной из его первых пациенток была молодая женщина, мать-одиночка с маленьким сыном. У нее было сразу два новообразования: карциноид в легком и опухоль молочной железы. Сложный случай, и было непонятно, что лечить первым. Пациентка просила сделать все возможное, ей хотелось поставить сына на ноги. Ее прооперировали, удалив сразу две опухоли. Она выжила, вырастила сына. Спустя двадцать лет у нее обнаружили меланому. Была еще одна операция, затем рецидив, пациентка скончалась. Но после самой первой – двойной – операции она все же сумела выиграть время.

С момента моей операции прошло больше семи лет. Официально я считаюсь здоровой. Но даже после семи лет со дня выписки мне советуют проверяться, потому что рак порой незаметно возвращается. Почему – нет определенного ответа.

Есть такой термин: выживаемость – доля выживших среди людей с соответствующим видом рака. И есть выживший – человек, который прошел лечение от рака и находится в состоянии ремиссии или выздоровления. С одной стороны, это очень верное определение для человека, чья жизнь разделилась на до и после. С другой, мне кажется, что онкобольного нельзя назвать выжившим однозначно. Мы – клуб скомпрометированных, мы скорее «выигравшие время», изменившиеся люди, постоянно играющие в рулетку: вернется болезнь или нет? Никогда этого не знаешь на сто процентов, никто не знает, и списывать все исключительно на канцерофобию глупо.

Перспектива рецидива пугает и одновременно мотивирует не тратить время попусту. Наконец сосредоточиться на себе и своих желаниях. Если я знаю, что через 20–25 лет болезнь может вернуться в новой форме, я постараюсь быть максимально готовой, я постараюсь делать только то, что нужно мне и чего мне хочется. Двадцать лет – достаточное время для того, чтобы реализоваться и, возможно, увидеть внуков.

Или это вновь иллюзия контроля?

* * *

Л. поставили диагноз, когда ему исполнилось девятнадцать.

Спортсмен, симпатичный перспективный парень, душа компании – и агрессивная лимфома. Лечение не помогало. В конце концов остался лишь один вариант, экспериментальный. Врач сказал: если и он не поможет, то всё.

Л. ушел в запой. Однажды он напился до потери пульса, снова подрался в баре. Так же, в крови, он вернулся домой и лег спать, даже не вправив сломанный нос. Наутро мама – обычно спокойная и молчаливая – разрыдалась и дала ему пощечину. Л. посмотрел на себя в зеркало: заплывшее лицо, синяки под глазами, свернутый набок нос.

В тот момент Л. подумал, что раз уж он умрет, он хочет лежать в гробу красивым. Чтобы на похоронах все запомнили не спившуюся рожу, а молодого парня. Он бросил пить, вернулся к тренировкам. А потом лечение – тот самый последний вариант – помогло.

Сейчас Л. тридцать два года, он работает в медицинской сфере. Он женат, продолжает заниматься спортом, наращивает мышечную массу, пьет добавки. При упоминании добавок и гормонов роста я интересуюсь, как врач это разрешил. Но врача никто не спрашивал. Года два назад Л. все же попал на прием, и там ему объяснили возможные последствия приема гормонов для скомпрометированного организма.

Вообще не проверяюсь, говорит он, когда я спрашиваю насчет обследований. Зачем мне этот стресс? Это же как русская рулетка каждый раз.

Недавно ему удаляли грыжу, пришлось лежать в хирургии. После Л. приснился кошмар, что у него случился рецидив.

Так-то я знаю, что у меня все хорошо, говорит он, и получается весьма убедительно. Я же знаю свой организм и почувствую, если что-то не так.

Меня удивляет, как мужчины относятся к своему здоровью. Иногда создается впечатление, что тело для них – это машина, которую нужно чинить, только когда она совсем перестала ехать и загорелась посреди шоссе. До этого да, стучало что-то под капотом, но ехала же.

Хотя мы знаем, что с машиной они бы встревожились быстрее. И машина прошла бы больше техосмотров, чем ее владелец.

Откуда это идет? Из установки не жаловаться, не ныть, держать в себе свои проблемы? Из страха оказаться слабым?

Если у меня найдут рак, говорит Ф., когда я описываю ему свою операцию, я лечиться не буду, а просто уеду на Мальдивы и буду бухать, пока не сдохну. Еще я позвоню всем и скажу, что я смертельно болен и долги вам не верну. Не понимаю, откуда у вас берутся силы ходить по всем этим врачам. А если после лечения я стану инвалидом? А если все неудачно пройдет? Я лучше доживу год или два как хочу и со всеми органами, говорит он и закуривает.

Уехать на Мальдивы. Получается, только перед лицом смерти Ф. может разрешить себе все, что он давно хотел, но откладывал, потому что есть «надо».

Через год у Ф. находят неизлечимое заболевание, и он с готовностью сдает все анализы и ни на какие Мальдивы не собирается. Я говорил про случай, когда прогноз лишь год, объясняет он. А здесь я могу жить дольше, хоть качество этой жизни и снизится. Конечно, я буду лечиться.