Когда весной я открываю дом, он насквозь сырой и сонный. Я распахиваю окна и двери, впускаю бронзовок, шмелей и облака пыльцы, развешиваю одеяла, чтобы они просохли на солнце. Рабочие наполняют водой трубы отопительной системы, запускают газовый котел. Стены начинают тихо щелкать, прогреваясь. С таким же звуком на рассвете летом раскаляется восточная сторона дома. В прошлом мае с той стороны из-под плинтусов полезли крылатые муравьи. Они были повсюду: черным живым ковром укрыли стену и стекла, путались в занавесках, ползали по моему лицу и волосам, пока я не проснулась от щекотки. Роение продолжалось дня четыре, самцы и крупные молодые матки лезли и лезли на свет, и на них не действовал ни аэрозоль, ни ядовитый порошок.

Я сметаю с подоконников сухих мух и пауков. Отмываю кухню от мышиного помета – каждую весну у мелких грызунов кончаются запасы, и они пробираются в мой дом, рыщут по полкам. Но единственное, что они находят, – это мыло, поэтому на брусках, забытых осенью, следы зубов. Возможно, теперь мышиные какашки пахнут орхидеей. Однажды после сильных морозов я нашла на полу гостиной землеройку. Она лежала, свернувшись, спрятав длинный нос и поджав лапки толщиной с сосновую хвоинку. Видимо, так и не нашла путь наружу и умерла от голода.

Я достаю из коробов столовые приборы, чашки и кастрюли, ополаскиваю, расставляю по полкам. В саду я стаскиваю упавшие ветки к мангалу, осматриваю деревья. На посаженных мной соснах и елях лопнули и распустились почки. Буквально за месяц они вырастут, станут новыми ветками и верхушками, а к концу лета почки появятся уже на них – заготовки на следующий год. Так можно посчитать примерный возраст хвойных: один ярус веток – один год.

Прибегает белка. Обычно она является в восемь утра, прыгает со старой ивы через забор на яблоню, затем на сосну. Вот и сейчас я слышу шуршание ее коготков, сверху хлопьями летит содранная кора. Заметив меня, белка несется обратно, прыгает через забор, но немного не рассчитывает и валится в кусты плашмя.

У забора разрослась и густо пахнет цветущая бузина. В саду она возникла стихийно, на месте срубленной яблони, – дерево смерти, дерево-оберег, которое по поверью нельзя рубить или сжигать. С другой стороны участка, в лесной тени на пружинистых болотных кочках зацветает кислица. На вкус она как щавель, по форме листьев похожа на клевер. Ближе к дому земля укрыта прошлогодней хвоей. Я никогда ее не убираю: опавшая хвоя удобряет, греет, помогает удерживать влагу, защищает от сорняков и слизней. С солнечной стороны ее верхний слой уже высох, и я встаю на него босыми ногами. Теплая хвоя хрустит как кадаиф, десерт из тонкой обжаренной лапши с ореховой начинкой и сиропом.

1970 год

Припекает.

Я проверяю давление в колесах велосипеда и качу его по газону к воротам. Теперь у меня не «Аист», а дорогой кросс-кантри. Он чуть поскрипывает: состарился и отсырел за зиму. За забором я вижу соседку, она согнулась над грядками, посыпает их золой. Я машу ей рукой, она спрашивает, как долго я здесь буду. Пока не знаю, кричу я ей в ответ.

* * *

В 2020-м нас закрывают на карантин. Теперь пневмонией болеет каждый второй. Теперь у нас QR-коды и дефицит антибиотиков в аптеках. Все ходят в масках, моют руки антисептиком. И то и другое безумно дорого, маски теперь – новая нефть. Ловлю себя на мысли, что в каком-то смысле я даже рада, что бабушки умерли до эпидемии – вряд ли они бы ее пережили.

Февраль и март я провожу в квартире. Потом, когда становится совсем невмоготу, собираю вещи и уезжаю с Лёвой на дачу. Он радуется, что интернет постоянно пропадает и можно легально прогуливать онлайн уроки, которые организует школа. Мне же скорее страшно. Но если кто и готов к пневмонии, так это я. У меня под рукой пульсоксиметр, ингалятор, капли для расширения бронхов, антибиотики, микстуры, сосудосуживающие. Я мою пакеты с продуктами хлоркой. Я готова выживать, совсем как Ди Каприо в зимних лесах Дакоты.

Я смотрю на сосны. Сосны смотрят на меня: так они смотрели на моего отца, на отца моего отца, так будут смотреть на моего сына и, возможно, его детей. Многие из этих сосен существовали еще до 1949 года, когда этот участок леса выделили моему прадеду, а то и до образования Советского Союза. Поэтому я люблю сажать деревья: если повезет, они увидят моих детей, детей моих детей и еще пару сотен лет после моей смерти будут созерцать этот мир.

На даче карантин переносится легче. Можно выходить из дома в сад, гулять без страха заразиться. Правда, один раз меня все же охватывает паника, мне кажется, что я странно дышу, что снова колет в левом плече. Я набираю мужа, который по будням работает и находится в Москве. Он предлагает не паниковать и подождать, но я все-таки вызываю такси и говорю, что мы с сыном приедем через два часа. Кажется, муж этому не очень рад.

Скажи, ты счастлив, спрашиваю я его как-то вечером, сидя на кухне.

Что ты имеешь в виду?

Ну, тебе нравится то, как мы живем, уточняю я.

В двушке нам тесно, конечно, отвечает он. Еще и стройка за окном.

Я объясняю, что не нравится мне. Говорю о том, что не чувствую себя любимой и, может, не люблю уже сама. Я вижу, что он понял, о чем я. Но разговоры по душам ему никогда не удавались.

По-моему, у нас все хорошо, отвечает он.

* * *

Во время ковида у нас с сыном появляется традиция гулять по деревне – «ходить змеечкой». Мы называем ее так потому, что, если неторопливо обходить все переулки, выходит именно змея. «Змеечка» есть утренняя и вечерняя. На утренней мы иногда встречаем соседку, она стрижет газон перед участком, водит триммером туда-сюда, оставляя ежик не больше сантиметра, а срезанная трава летит шрапнелью в стороны, соседке на одежду и в очки. Каждый раз, видя это, я вспоминаю Клементину.

Первый триммер в нашей семье купила как раз она – боролась с паршой на яблонях и считала, что во всем виновата высокая трава. Сперва она тоже пробовала косить сама, но от вибрации у нее болела спина и ломило руки, и Клементина стала нанимать для покоса узбеков, которые подрабатывали на стройке неподалеку. В остальном садом и цветами она не занималась никогда, а в ее квартире росли только я и лук на подоконнике. Клементина наливала в стакан воду, накрывала его картонкой, вырезанной из молочного пакета. В дыру в картонке она ставила луковицу, так, чтобы засохшие корешки касались воды. Через неделю из луковицы показывались вкусные зеленые ростки, которые мы резали в салат и картофельное пюре. А спустя месяц такого живорождения луковица истощалась и сгнивала. На ее место мы ставили новую, молодую луковицу, и цикл повторялся.

Приходит весенняя гроза, и мы с Лёвой прячемся дома. За окнами весело грохочет, дождь поливает, лес темнеет, как ткань, пропитанная влагой. Электричество отключили всей деревне, а в небе далеко над полем уже виден яркий безоблачный просвет и выгнулась радуга.

1980 год

После грозы поле за деревней и городским поселком затягивает туман, бело-голубой, как закатное остывающее небо. Он ложится на лицо влажной вуалью, и мои волосы завиваются, возвращаются к естественной форме. Кукует кукушка. Откуда-то ей отвечает эхо – а может быть, еще одна кукушка. Точнее, «кукух».

В детстве я очень удивилась, узнав, что кукуют только самцы в брачный период. Он ждет самку, но помогать ей высиживать потомство вряд ли собирается. Оплодотворив ее, он улетит, самка, в свою очередь, не сможет прокормить потомство в одиночку и подкинет яйца в гнезда птиц поменьше и послабее. У меня сохранилось фото из журнала: только что вылупившийся кукушонок, неоперившийся и розоватый, стоит, растопырив лапы, упирается тощей спиной в чужое яйцо и переваливает его через край гнезда. Это инстинкт, и пока кукушонок не выкинет всех, он не успокоится. Если кто-то в гнезде останется в живых, то ему не повезло – более сильный кукушонок сожрет всю еду, что принесут «родители».

Одна из бывших пациенток онкологического отделения как-то сказала мне, что из тяжелой болезни выбираются лишь суки. Готовые ради выживания на все: любой ценой собрать деньги на операцию, обойти лучших врачей, получить лучшие лекарства, заставить всю семью заниматься лишь ее делами. Не могу сказать, что я с этим согласна. Собранность и решительность нужны, это абсолютно точно. Но нужно ли для этого быть сукой? И почему целеустремленность и желание жить – в том числе так, как ты хочешь, – все время смешивают с беспринципностью?

Ночью за окном ухают совы – их две. С локдауном они осмелели, перебрались ближе к людям и обосновались на сосне на краю участка. «У!» – говорят они каждые десять минут. По крыше бахают шишки, а из-за леса, из ночи, доносится вой из громкоговорителей, натуральная воздушная тревога, и печальный мужской голос вещает: сидите дома, соблюдайте дистанцию, карантин, пожалуйста, сидите дома. Он умолкает, и в соседнем переулке хлопают петарду, жиденько рассыпается салют. В траве под яблоней что-то мерцает, как забытые угли, – светляки, вдруг понимаю я. В моем саду они впервые. Но рассмотреть их поближе мне не удается – стоит сделать шаг, и они испуганно гаснут.

Коронавирусом я заболеваю осенью, когда ограничения уже сняли и мы всей семьей съездили в Санкт-Петербург на выходные. У нас небольшая температура, я покашливаю. В какой-то момент я понимаю, что почти не чувствую вкус еды. Я потеряла обоняние.

Мой первый коронавирус длится ровно три дня с температурой 37,2 и легким кашлем. Тяжелее всех болел Лев, его 39,5 не сбивалась два дня, а после он резко выздоровел и, высидев положенное количество дней карантина, пошел в школу.

На этом наша история с ковидом завершилась.