У бабушки Клементины я поселилась, когда мне было три – сразу после того, как мне чуть не отрезали нос.
Дело обстояло так: отец забрал жестяную леечку, с которой я играла. Я расплакалась, попросила ее вернуть. Мама стала с ним спорить и попыталась лейку отобрать. Мы стояли в центре кухни под плафоном с нарисованными Волком и Зайцем из мультфильма «Ну, погоди». Отец махнул лейкой и разбил его. Осколки посыпались на нас, один воткнулся мне в нос.
Как рассказывала Клементина, спустя день она приехала к нам в гости и увидела, что я сижу в коридоре на табурете, а моя переносица залеплена пластырем. Она пришла в ужас, отвезла меня на работу, где нос осмотрели и зашили. После она договорилась о моей эвакуации и стала забирать меня к себе: сперва на выходные, потом на полнедели, потом на целую неделю. Родители не сопротивлялись, они были заняты разборками между собой.
С тех пор я опасаюсь стеклянных вещей и не сижу под люстрами.
У меня сохранилось фото, сделанное в детском саду. На нем мне три года, я сижу, обнимая плюшевого цыпленка, и смотрю в камеру – настороженно, как лесной зверь из высокой травы. На моем носу можно заметить красную полоску. Швы уже сняты, и осталась тонкая линия болячки. Волос на моей голове не очень много, несколько коротких и прозрачных прядей. Розовый бант просто положили мне на макушку и велели не шевелиться. Это единственная моя фотография того времени, следующую снимут, когда мне будет пять.
После моего переезда к двоюродной бабушке мама уехала в родной городок в Подмосковье, завела новую семью и родила новую дочь. Отец нашел новую жертву, уже с ребенком, девочкой, которой приходилось слушать крики и наблюдать побои. А я жила у Клементины и ходила на курсы английского, за которые она платила долларами из гробовых.
Как пишет британский писатель-натуралист Ричард Мейби в своей книге Weeds, растения становятся сорняками, когда они мешают нашим планам. Сорняк – это растение, выросшее не на своем месте или там, где вы не планировали его видеть. Важен контекст: любое растение, растущее в убогом окружении, становится жертвой ассоциации с этим окружением. Если растение, даже дающее самые вкусные плоды, прорастает сквозь мусор, оно само превращается в мусор. Суть этого растения не изменилась, изменилась лишь его «прописка».
Экологи боятся распространения сорных видов, незапланированной и неконтролируемой интеграции, совсем как в Австралии, где завезенные виды растений вытесняют местную флору, занимают новые территории. Особенно быстро они распространяются на участках, затронутых деятельностью человека, где местная флора не успела восстановиться. Сорняки лишают культурные посевы питательных веществ и нарушают наши представления о надлежащем поведении. Совсем как «нежелательные» люди, которые слишком ярко выглядят, непривычно себя ведут или отнимают хорошие рабочие места у «нужных» людей с «правильным и приличным» происхождением просто по причине бóльшего таланта, который пробился вопреки бедности и травматичным событиям. Таких не очень любят.
А сорные виды тем временем приспосабливаются к окружающей среде и проявляют чудеса выживания. Даже сейчас, пока я пишу эти строки, где-то приспособился еще один сорняк.
В детстве мне нравился запах сорванной сныти – запах морковки. Но все остальное в ней мне уже не очень нравилось. В какой-то момент она заполонила сад, я рвала ее, пыталась выполоть, но бесполезно. Ее корневище длинное, проникает в почву глубоко и легко обламывается, благодаря чему вывести ее одной прополкой невозможно. Ее частично вытеснил лишь плотный газон.
Интернет полон статей с устрашающими названиями вроде «Чем опасна сныть и как с ней бороться». Но многие растения до того, как стать сорняками, были вполне полезными. Например, та же сныть была очень популярна в Европе – молодые, еще нежные листья использовали как салатную зелень. Сныть соленая, сныть квашеная, сныть с сыром, картошка со снытью…
Крапиву тоже можно использовать во многих блюдах, но с ней у меня свои счеты. В детстве я ее вырубала, кидаясь с тяпкой наперевес на побеги выше моей головы. Они падали, как деревья, цепляя и жаля мои голые плечи и ноги. Сейчас я отношусь к крапиве спокойнее. Единственное, что я уничтожаю при первом же намеке, «не дожидаясь перитонита», как говорили мои бабушки, – это борщевик.
Впервые я увидела его огромные, похожие на зонтик, листья в младших классах. То был двухлетний период трезвости отца, когда он приезжал на дачу и каждый божий день мы выбирались в лес. Отец знал эти места наизусть, с детства. Он знал, куда ведут тропинки, какие ягоды и грибы можно есть, рассказывал мне, как живут осы и шмели, куда летают пчелы. На стене его квартиры висела коллекция бабочек – их он собирал собственноручно, пришпиливал к холсту булавкой и накрывал стеклом. В августе мы ходили по грибы за много километров и приносили полные корзины свинушек и опят.
Я помню ярко, до сих пор: отец идет впереди, ловко переступая корни и ни на секунду не сомневаясь в выбранном направлении. Его ботинки вытерлись и посерели от времени, круглая голова стремительно лысеет, остается лишь венчик пшеничных волос. Он все время курит – «Яву», а когда денег совсем мало, «Приму» – и бросает бычки в траву. Он много знает, но совершенно не понимает, куда применить эти знания, и просто рассказывает все мне. Вот шалфей, это медонос. С липы пчелы тоже собирают мед. Я смотрю на светлые, похожие на бабочек цветки. Вокруг них и правда летают пчелы. Еще они собирают мед с кипрея, кипрейный мед белый. А с почек деревьев пчелы собирают прополис. Его они обрабатывают ферментами и используют для дезинфекции и герметизации. И так далее, и так далее.
В тот день мы шли по тропке за лесопилкой. За бетонным забором звенела невидимая пила, что-то бахало, пахло свежей стружкой. И тут я увидела странный высокий лопух, огромный, как на фотографиях с тропическими растениями. Когда я, поразившись, решила его коснуться, отец предупредил, что на коже будут ожоги, а может быть, и шрамы. Он сказал, что «эту дрянь» завезли к нам из Америки, она здесь прижилась и распространилась. Но правда оказалась совсем не такой.
Борщевик Сосновского впервые обнаружила и описала советский и грузинский ботаник Ида Манденова, было это на Кавказе в 1944 году. Манденова назвала найденный вид в честь своего учителя Дмитрия Ивановича Сосновского. В 1951 году использование борщевика в качестве силосной культуры рекомендовал академик Лысенко, и с середины XX века борщевик Сосновского начали массово сеять и кормить им скот. Но вскоре оказалось, что борщевик быстро и легко дичает и так же быстро захватывает новые территории, вытесняя другие растения. Молоко дойных коров, которых им кормили, со временем приобретало неприятный привкус. У потомства скота, питающегося борщевиком, выявили генные мутации, а работники, работавшие с ним, постоянно лечили ожоги[12]. В 2015 году борщевик Сосновского был признан вредным и опасным сорняком, а в 2019 году ввели штраф за его разведение. Но теперь одними штрафами его распространение вряд ли можно остановить. Чтобы удалить борщевик, следует обработать побеги гербицидами или срезать под корень на глубину 10–15 см с помощью острой лопаты или штыка. Семена борщевика могут сохранять всхожесть до восьми лет, поэтому остатки растения нужно собирать в плотный мешок. С 2025 года в Подмосковье работает горячая линия, куда можно сообщить о месте произрастания борщевика Сосновского. По данным Минсельхоза, в этом году в план обработки включено более 23,6 тысячи гектаров муниципальной земли[13].
Часть леса за лесопилкой заросла борщевиком. Тропинки за бетонным забором больше нет, сейчас там четырехметровый ядовитый сад, через который не пройти.