Главным гедонистом и эстетом моего детства была бабушка Анна.

Она обожала духи и косметику, крема и украшения – типичные Весы, как скажет одна моя подруга. Когда в детской поликлинике неподалеку появились пистолеты для прокалывания ушей, она повела меня туда на следующий же день. Мы выбрали серьги-гвоздики – золотые крестики, и мне прокололи уши. Когда на Пушкинской открыли первый «Макдоналдс» и ко входу выстроилась толпа, в той толпе были и мы с бабушкой Анной. Она сказала, что такое случается раз в жизни и обязательно нужно хоть что-нибудь попробовать из этого фастфуда. Она купила мне маленькую картошку фри и чизбургер, и я съела их почти мгновенно, не успев почувствовать вкус.

После каждой ее пенсии мы ездили в книжный и набирали по два пакета детективов и энциклопедий. Детективы я проглатывала за неделю, энциклопедии вставали на полку, как музейные экспонаты, пока однажды полка не разломилась под их весом надвое.

Я помню, как Анна принесла нам с бабушкой Клементиной большой портфель со столовыми приборами из нержавейки. В СЭС, где она работала, часто приходили продавцы с товарами разного пошиба, от халатов до утюгов. За столовые приборы Анна отдала всю свою зарплату, и они были отличные, особенно по меркам 90-х. Клементина ругалась, она считала набор слишком дорогой покупкой, но Анна ответила: это Вере приданое.

Тогда я не придала этому особого значения: я не верила, что у меня когда-нибудь будет дом, в котором я стану пользоваться этими приборами. Это казалось мне нереальным. Я думала, что рождена для душных прокуренных двушек с зарешеченными окнами. Для тесных однушек и макарон на завтрак, обед и ужин. Для алюминиевых вилок с гнутым зубцом, для чашек с рыжей трещиной наискось. Но именно бабушкины приборы я положу в лоток у раковины в однушке, куда перееду с мужем после родов. Их я заберу с собой в свой дом. Я пользуюсь ими уже пятнадцать лет. Есть новые, есть стильные, но ни одни не выдерживают испытания временем так, как мое приданое.

Бабушка Анна вообще любила кутить. Кутить на ее уполовиненную зарплату и пенсию можно было совсем недолго, но Анна не теряла оптимизма. Она не считала деньги, но умела выбирать действительно качественные вещи. Именно она купила первую в нашей маленькой однополой семье стиральную машинку-автомат.

Из-за машинки Клементина тоже ругалась, но быстро оценила удобство не стирать простыни руками в ванной. Клементина вообще часто относилась к идеям Анны скептически и рассказывала мне, как пристроила ее в Первый мед – как будто Анна сама никуда поступить не смогла бы. И красный диплом, по мнению Клементины, Анна получила тоже лишь благодаря своей болезни, а не старанию в учебе – преподаватели ее жалели. Каким же образом Анна сумела быстро подняться по карьерной лестнице, стать заведующей лабораторией и до развала Советского Союза оставаться главным добытчиком в семье, мне так никто не пояснил.

* * *

Анна болела эпилепсией.

Иногда, где-то раз в два-три месяца, в ней будто накапливался критический заряд эмоций – и она впадала в бешенство. Она бранилась на весь подъезд и не слышала ни слова из того, что ей отвечали. Все кругом были враги, а она – жертва, святая, всепрощающая, униженная, обманутая, героиня собственной драмы, достойной сцены МХАТа. Она влетала в комнату и будила меня громкой руганью, потом уходила, хлопая дверью, спустя десять минут снова врывалась с криком – и так по нескольку часов подряд, пока не засыпала на диванчике на кухне. Я до сих пор помню эту невозможность спать из-за пульсирующего в ушах адреналина.

К концу ее жизни припадки участились, но стали слабее. Ее тело устало взрываться и сотрясаться, и она сама тоже бесконечно устала от болезни.

Да что говорить, мы все устали от ее эмоциональных бурь. Сложно жить в состоянии войны, в неопределенности своего статуса, который меняется рандомно, в любой момент времени. Тебя то обожают, то проклинают. Ты коварный враг. Ты любимая внучка. Ты умная. Ты глупая. Ты красивая. Ты страшная. Так можно и сойти с ума. Бабушка Клементина говорила мне: «Ну ты же понимаешь, что она больна». Я понимала, все понимали. Но, с другой стороны, не отнимали ли мы этой жалостью и снисходительным отношением дееспособность Анны? Не мы ли позволяли ей вести себя так и молча терпели? Она желала уважения к себе, но каждым приступом, каждым криком сама его уничтожала, приумножая присказку «ну ты же понимаешь».

Она не хотела слыть больной. Но она ею была, неизлечимо.