Утро начинается с белых компрессионных чулок. Натягивать их трудно, особенно по правилам – сразу после пробуждения, лежа на кровати.

Затем меня отправляют на УЗИ и ЭХО-КГ – все анализы сдаем на ходу, времени нет. Я попадаю в детский приемный день, и амбулаторно-консультативный второй этаж заполнен мамами с малышами. Один – ему лет пять – сидит в кресле-каталке и все время плачет. Мама, мне больно, повторяет он, раскачиваясь. Мама, мне больно, мама. Младенцы пищат, завернутые в одеяла. Лысые подростки угрюмо ждут в углу.

Я возвращаюсь в палату. Мне устанавливают мочеприемник – небольшой пластиковый мешок, от которого идет пластиковая трубка с катетером. Затем говорят потужиться, и в пластиковой трубке змеится светло-желтая жидкость. Медсестра удовлетворенно кивает и хлопает меня по колену: все отлично, все будет хорошо.

Я совсем не уверена в этом. Меня бьет дрожь.

Каталка ледяная, как будто ее прикатили из морга. Ложиться нужно голой. Мочеприемник кладут между ног. Сверху меня накрывают жесткой белой простыней, но это не помогает: дрожь становится сильнее. Зубы стучат.

Удачи, говорят мне девочки.

Удачи, говорит медсестра. У тебя классная татуха на спине.

Надо мной проезжают квадраты перфорированного потолка и длинные трубки ламп. Они раскалены и еле слышно жужжат. Меня закатывают в лифт, вручную закрывают створки. Мы едем этажом выше.

Холодно. Мороз растекается изнутри, сгущается в желудке ледышкой. Меня трясет так, что я бьюсь локтями о каталку.

Мою руку оборачивают манжетой тонометра. На палец цепляют прищепку, измеряющую пульс. Хирургическая лампа светит надо мной инопланетной тарелкой.

Вы что любите пить по утрам, ласково спрашивает меня анестезиолог, водку или коньяк? Говорит он так, будто сейчас нальет мне внутривенно.

Я начинаю отвечать, что ни то ни другое и я вообще по утрам не выпиваю, но на середине фразы проваливаюсь в инопланетный свет.