Бабушка Клементина умерла в феврале 2017 года.

Она сломала шейку бедра. Просто упала по дороге от дивана к телевизору, с ней раньше такое случалось: шаг ускорялся против ее воли, она начинала идти быстро-быстро и не могла удержать равновесие. На этот раз падение оказалось неудачным.

Я собрала ей резиновые тапочки, трусы, халат, полотенце, принадлежности для ванной. Вызвала скорую. Сперва нас отвезли в МОНИКИ[3], где не хотели класть, и мне пришлось скандалить и доказывать, что бабушка имеет право на операцию, она сама оперировала в МОНИКИ больше тридцати лет, работала нейрохирургом. Затем мы поехали в Склифосовского. После обследования врачи сказали, что нужен имплант. Но нет никаких гарантий, потому что кость хрупкая, как у всех возрастных диабетиков, и имплант нужен особенный, на заказ. Свекры в этом мне очень помогли, через свои контакты они нашли и привезли имплант. А я нашла сиделку из Молдовы, крепкую и добрую женщину с большими руками. Она только недавно приехала в Россию и сразу попала к нам, помогать ворочать бабушку и менять ей памперсы.

Клементину прооперировали. После она долго лежала на диване, на котором до этого засыпала и просыпалась сорок лет подряд. Затем скончалась, так и не попытавшись встать.

* * *

Юность бабушки Клементины пришлась на окончание войны. Она говорила, что именно поэтому у нее никогда не было мужа и детей. Зато у нее была ответственная, пожирающая все ее время работа и бедовая сестра. Я давно заметила, что люди, которым вечно приходится кого-то спасать, не стремятся заводить своих детей. Им хватает быть родителями для великовозрастных отцов, матерей, братьев, сестер, племянников и пациентов.

Клементина сама заработала на квартиру и первое время спала на матрасе на полу. Ремонт она делала своими силами, укладывала плитку на пол в ванной и клеила обои. В сорок лет ей поставили диабет, и с того момента бабушка Клементина всегда сидела на строгой диете. Я просто ела слишком много конфет – так она говорила. Нам их постоянно дарили в больнице, сидишь на дежурстве и ешь.

Наверное, мне не хватало в жизни сладенького, задумчиво добавила она тогда.

Она могла работать еще лет десять, но вышла на пенсию раньше срока, когда у нее появилась четырехлетняя я. Рискованная затея – бросить работу, многолетнюю карьеру и пытаться выжить вдвоем на одну пенсию в 90-е, когда вся страна сидела без денег.

Клементина была аккуратной, как, наверное, любой хирург: коротко остриженные ногти, идеальный порядок, начищенная мебель без пыли. В ее однушке можно было оперировать. Но с моим появлением в квартире ей пришлось смириться с хаосом. Один раз я утащила тюбик зубной пасты, забралась под стол и нарисовала на обратной стороне его крышки граффити – какие-то слова, солнце, людей. В другой раз меня заворожил запах бабушкиной гигиенической помады, и я ее съела. Потом носилась по коридору и влетела в стекло двери на кухню, разбив его вдребезги. Я очень мало разговаривала и много читала, но причиняла ущерба не меньше любого другого ребенка.

Возможно, именно тогда я запустила необратимый процесс. Клементина стала обращать на чистоту и порядок все меньше внимания – возможно, у нее просто не оставалось сил. За несколько лет до ее смерти, когда я родила и не могла ее часто навещать, мы нашли ей помощницу, которая регулярно приносила продукты, лекарства, оплачивала и убирала квартиру. В Москве с социальной помощью – с самой ее возможностью – дела обстоят лучше, чем в Лобне. Но, несмотря на регулярную уборку, квартира все больше напоминала квартиру бабушки Анны: недомытые тарелки, крошки на столе, старое постельное белье – новое, которое я покупала, Клементина складывала в шкаф со словами «Тебе пригодится больше». Она определенно готовилась к смерти. Я же отказывалась даже представлять, что однажды приеду, а ее квартира опустела навсегда. И, как бывает с самыми пугающими нас мыслями, именно они и лезли в голову все чаще.

Входных дверей в квартире Клементины было две, деревянная и железная, она запирала обе на два замка, три оборота каждый, на ночь задвигала дополнительно задвижку. Она перекрывала газ и воду, когда мы уезжали на дачу. Она контролировала все и помнила каждую мелочь.

За два года до смерти Клементина едва не взорвала подъезд.

Странный запах я почувствовала уже на этаже, химическая вонь одоранта, который добавляют в природный газ для обнаружения утечки. Я стала звонить в дверь, надеясь, что еще не слишком поздно, что ничего не рванет сейчас, когда в квартиру поступит кислород. Клементина откликнулась – за дверью послышалось шарканье, приблизилось. Не могу вспомнить, где ключи, сказала она, подожди. Шарканье удалилось. Она по-прежнему запирала дверь на все замки, но теперь забывала, куда положила связку ключей, и с каждым разом я ждала снаружи все дольше, пока однажды не попросила ее сделать дубликат.

Я поднялась на один пролет и распахнула окна в подъезде. Вспомнила номер газовой службы. Когда бабушка все-таки отперла дверь, я сразу, не разуваясь, прошла на кухню. Конфорка была открыта, но не горела, и газ с шипением заполнял кухню и утекал в открытую форточку.

«Открыт? – слабо удивилась она, когда я показала ей плиту. – А я и не почувствовала. Я новости смотрела».

* * *

Она теряла не только ключи, но и кошелек. Постоянно перепрятывала его из-под подушки под матрас, из-под матраса за ковер, из-за ковра в ящик стола. География поисков расширялась, и вскоре мне вместе с соцработником приходилось обыскивать квартиру, чтобы отдать деньги по чеку за продукты.

Однажды я приехала в гости и увидела в ванной странную конструкцию: из раковины торчал еще один кран, снизу от него тянулись пластиковые трубки к двум пятилитровым бачкам, которые стояли на полу. На мой вопрос Клементина ответила, что установила фильтр. Сказала, что уговорили ее на это сотрудники Мосводоканала. Они прошли вместе с ней до банка, где она сняла деньги со сберегательной книжки. «Сотрудники» даже оставили смету, договор на ООО «Рога-копыта» и инструкцию, как пользоваться фильтром. Судя по вкусу воды, тот не работал.

Клементине было стыдно, что она повелась на рассказы мошенников.

Я представляю, как она открывает дверь, думая, что к ней пришла соцработница, а мошенники представляются Мосводоканалом, теснят ее в сторону и заходят. Как она идет с двумя здоровыми мужчинами, боясь, что, если она поднимет крик, они просто оттащат ее за угол, переломают и бросят замерзать в сугроб. После чего заберут ключи и вынесут все из квартиры. Возможно, пока она под конвоем ходила в банк, кто-то из них остался дома и шарил под подушкой, под матрасом, за ковром и в ящике стола. Она была слишком интеллигентной, чтобы скандалить, требовать, кричать. В этом заключался ее единственный недостаток. За нее всегда скандалила и требовала Анна, а после – я.

Я представляю, как Клементина стоит в банке и снимает со сберкнижки деньги, чувствуя спиной взгляд «работника водоканала». Как она врет ему, что это последние и больше сберкнижек нет, надеясь, что ее ложь не раскроют. Как сотрудница банка молча отсчитывает деньги. Как сверлят красивую раковину из голубой керамики, прикручивают похожий на гнутую проволоку кран, после чего Клементина отдает за это уродство несусветную сумму и говорит спасибо.

1948 год

* * *

Когда мне было четыре года, я оказалась в морге.

Клементина тогда еще работала, это случилось незадолго до ее выхода на пенсию. Ей было негде меня оставить, и она взяла меня в МОНИКИ, чтобы я не сидела дома одна. Мы поднялись на этаж, где находилась неврология. Клементина познакомила меня с коллегами, а после оставила в своем кабинете и ушла на операцию.

Сначала я оборвала все листики с растений в подвесных горшках на стенах. Затем долго смотрела из окна на Москву. За окном было пасмурно, в окно я все время смотрела и дома. Читать было нечего. Скукота.

Затем я почему-то решила спуститься в холл. В лифте я выбрала из продавленных кнопок нижнюю, с цифрой «один», но, когда лифт спустился и створки разъехались в стороны, я вышла не в холл с гардеробом, а в сумрачный подземный переход между корпусами.

Лифт за моей спиной закрылся.

Я пошла по переходу, затем решила вернуться, но свернула не туда. В поисках хоть какого-нибудь взрослого я дернула одну из дверей. Она оказалась не заперта. За ней в выстланном кафелем помещении сидел мужчина в белом халате, на столе перед ним были разложены десятки папок с документами. Еще там странно и тревожно пахло.

Мужчина обернулся, замер и с минуту молча смотрел на меня.

Ты откуда здесь, наконец спросил он.

Я ищу бабушку, ответила я.

Мужчина тревожно помолчал еще с минуту, покосился на железную каталку, на которой лежало что-то большое, накрытое простыней.

Ее зовут Клементина Густавовна. Она хирург, добавила я, и он выдохнул с облегчением.

* * *

«И как вас пронесло мимо мединститута?» – спросит меня один из врачей много лет спустя. Я боюсь ответственности, скажу я, но это будет неправдой. Правда в том, что спасать еще кого-то на работе я просто не смогла бы.

Но в какой-то момент я поймала себя на том, что в больницах чувствую себя спокойно. Возможно, после смерти бабушек они стали единственным способом оказаться ближе к моим родным. Единственным местом, где я могу получить заботу, спокойствие и предсказуемость. И здесь кроется жуткая зависимость: когда становится слишком страшно, тяжело и грустно, ты идешь за помощью домой. Но что, если квартира, где ты вырос, давно опустела? Что, если в новом жилище тебе плохо? Куда тогда идти?

Так же предсказуемы и сетевые отели с их стандартными завтраками. По-больничному одинаковые комнаты со светлыми стенами, одинаковые кровати queen size, душевые, белые полотенца, чайник и чашки, завтраки и обеды на первом этаже. Когда я это поняла, я стала чаще останавливаться в гостиницах, решив, что лучше получить свою порцию предсказуемости и заботы в номере отеля, чем на больничной койке.