Пролог

Что важнее, когда человек ослушался приказа старшего, или когда он по итогу совершил куда более умный поступок, чем ему сказали? Вопрос на самом деле непростой и сильно зависящий от нюансов.

Я сидел с Чижом на диване и бездумно пялился в экран видеодвойки, где мелькали кадры фильма «Рэмбо» со Сталлоне. В руке моей был фужер с сухим красным, мышцы ног приятно потягивало после вечерней пробежки, а в мыслях всё еще крутилась эта дилемма, навеянная героем боевика, имя которого совпадало с именем помощника брата.

Да, сегодняшний случай с Рэмбо не выходил у меня из головы. Допустим, Рома грохнул того третьего участника бригады домушников, что кстати пока не факт. Но допустим. С одной стороны, парень пошел против слова своего начальника, нарушил субординацию. С другой — Рэмбо разведчик, и уж ему-то точно лучше всех известно, что бывает, когда за спиной оставляешь живого «языка». Этот третий и правда мог заговорить не в то время и не в том месте. Черт, да он мог банально попасться на другой делюге ментам и слить им за скощуху историю, случившуюся с Вовкой. Вероятность подобного расклада была отнюдь не мала. Так что поступок Ромы здравый, расчетливый. А вот идти против слова старшего? Нет.

Что бы я сделал в такой ситуации? За верное решение назначил бы награду. За ослушание — выговор. В итоге вроде бы и при своих. Хотя в прошлой жизни видел немало случаев, когда бригадиры валили бойцов за неповиновение, и плевать им было, что по итогу те делали как лучше для всех и для бригадира в частности. Я такого не понимал. Рэмбо действовал точно не во вред Вове, и по мне это самое важное.

Ну а то, что он не рассказал об этом своему командиру по итогу… А мой брат точно смог бы правильно оценить поступок Романа? Полагаю, что нет. Как там он сказал? «Я не убийца»? Странно подобное слышать, когда за один вечер вокруг него и без Рэмбо образовалось три трупа.

В дверь раздался резкий, требовательный звонок. Я поднял взгляд на настенные часы — время было начало девятого. Задремавший Чиж на звук даже ухом не повел, только перевернулся на другой бок. Я поднялся на ноги, подтянул слегка сползшие с талии спортивные штаны, вышел в коридор и глянул в глазок. В тусклом свете подъезда, переминаясь с ноги на ногу, стояла соседка Люда. Ее фигурка в легком платье казалась почти воздушной, а в руках она держала крупную тарелку, накрытую полотенцем.

— Добрый вечер, Люд! Ко мне? — я распахнул дверь и в тот же миг заметил две вещи. Первое: женщина была одета в симпатичное свободное сиреневое платье, чуть ниже колен. Второе: в руках у нее действительно была тарелка с пирогом, от которого тянуло мясом и свежей выпечкой.

— Не поздно, Слав? — поинтересовалась женщина, покосилась на пирог и слегка покраснела, закусив губу. — Я на секунду! Я тут вот пирог с мясом испекла. В благодарность за помощь, — ее голос звучал неуверенно, но в глазах теплилась надежда.

— А Юлька не дома? — огорошил я красотку вопросом, которого она явно не ожидала услышать. Брови Люды удивленно поползли вверх.

— Нет! Гуляет с подружками, — покачала она головой. — А что?

— У меня есть пара бутылок вина. Может, съедим пирог вместе? Заодно расскажу последние новости насчет рынка, — предложил я, чуть склонив голову набок.

Щеки женщины запылали алым пламенем. Она снова закусила нижнюю губу, раздумывая, но через пару секунд все же коротко, будто боясь передумать, кивнула.

— Тогда момент! — я нырнул на кухню, схватил пару стеклянных бутылок, крикнул Чижу, что вернусь позже (не знаю услышал ли он меня вообще), и вышел обратно на лестничную площадку. Люда стояла все там же, слегка растерянная, прижимая бок тарелки к груди. Я добродушно посмотрел на нее.

— Ну что? Веди.

— А? Да! — она быстро закивала и двинулась вверх по лестнице. Я шел за ней, и волей-неволей бросал оценивающие взгляды на ее стройные ноги, на покачивающиеся бедра под тканью легкого платья, на крепкую, хотя и небольшую, попу. Женщина поднималась легко, будто птица, но в движениях чувствовалась капелька неуверенности.

— Секунду! — мы остановились у ее двери, и Люда неуклюже загремела ключами. Она никак не могла их достать и вставить в замок, боясь уронить тарелку. Пальцы дрожали от волнения.

— Я помогу, — сказал я, осторожно забирая блюдо из ее рук. Освобожденная от груза, она быстро и с облегченным выдохом, распахнула дверь.

Через минуту мы уже сидели на ее кухне. Уютное пространство пахло стряпней, сушеными специями и чем-то домашним. Люда суетливо, но с какой-то трогательной тщательностью доставала тарелки и сервиз. Я опустился на стул и наблюдал за ней, за этим легким хаосом ее движений.

— В общем, я поговорил со старшим этих ребят у рынка. Больше они ни тебя, ни кого-либо из тех, кто торгует, не тронут, — сказал я, когда женщина наконец закончила суету и села на стул напротив, так что нас разделял лишь угол небольшого кухонного стола. Она как раз нарезала пирог, сосредоточенно водя ножом.

— А вообще, если вдруг случатся какие-то эксцессы, смело иди на рынок. Там всегда есть два-три бойца моего брата. Военные, — продолжал я, пока женщина клала кусок пирога сначала мне на тарелку, а потом себе. Пирог был горячим, от него поднимался пар, смешиваясь с ароматом вина. Я подхватил бутылку красного, разлил по фужерам, наблюдая, как рубиновые блики играют на стекле. — Но в принципе теперь они должны время от времени контролировать территорию и у входа на рынок.

— Спасибо большое, Слава. Не знаю, чтобы я и делала, если бы не ты с друзьями! — вздохнула женщина, принимая из моих рук фужер. Ее тонкие пальцы на миг коснулись моих. — И брату своему передай благодарность от меня обязательно.

— Передам. Ну а как иначе? Для чего тогда еще нужны мужчины? — я поднял фужер, подвигая его ближе к соседке. — Ну? За прекрасных дам? Точнее, даму. Ты тут одна!

— Скажешь тоже! — Люда снова покраснела, опуская взгляд на стол, но все же чокнулась со мной и сделала пару аккуратных глотков. Вино придало ее щекам еще более сочный румянец. Она подняла на меня взгляд — в нем плескалось сомнение, смешанное с опаской. — А они точно злобу не затаят?

— Не затаят, Люд. А если даже им что-то не понравится — они на наперстках такие деньги зашибают, что рисковать не будут точно. Не из-за пары джинсов, — хохотнул я и после этого накрыл своей ладонью краешек ее кисти, которая лежала на столе. Ее пальцы дрогнули, но она не отдернула руку. — Я серьезно, Люд. Можешь ничего не бояться и смело работать дальше. Более того, я поговорил с братом. Он сейчас набирает ребят — ветеранов Афганистана. Так что, если что, за джинсами и прочим шитьем или кройкой — я в этом не сильно разбираюсь, — усмехнулся я. — Короче, по твоей части он обещал отправлять людей к тебе. Смело ставь справедливую цену, какую сама решишь. И парням хорошо, и тебе заработок. Не чужие же люди? — я подмигнул Люде, которая никак не реагировала на мою ладонь поверх ее руки. Я же не спешил, давая женщине привыкнуть к тактильному контакту.

— Даже и не знаю, как тебя благодарить. Спасибо большое, Слава! — женщина подняла фужер, и после звонкого «дзынь» сделала еще один глоток — более уверенный, глубокий. Затем она с интересом проследила, как я доливаю вино, и с иронией добавила: — Как-то мы неожиданно перешли на «ты». Я даже не заметила.

— Ты против? — я вопросительно приподнял бровь, чувствуя, как вино приятно разливается по телу, расслабляя.

— Что? Нееет! — она быстро, почти испуганно покачала головой, а потом перевела взгляд на мою ладонь, которую я снова положил сверху ее, закончив с обновлением напитков. — Ты так вырос и изменился. Я вроде не видела тебя одно лето. А после… — девушка замялась, в ее голосе послышалась горечь, — после того твоего случая с милицией. Ты будто вернулся другим человеком. Более уверенным и взрослым, — закончив фразу, Люда жадно отпила из фужера почти половину.

— Иногда приходится взрослеть быстро. Жизнь обязывает, — пожал я плечами и аккуратно провел указательным пальцем по краешку ее тонкой ладони. Кожа у нее была гладкой, теплой, и от этого прикосновения она чуть заметно выдохнула.

— Это да! Я вот тоже сейчас шью, торгую. Скажи мне кто-то о подобном год назад — умерла бы со стыда. А теперь, гляди-ка, подстроилась. Только и делов, что соседи косятся и родная дочь стыдится матери-спекулянтки! — грустно улыбнулась Люда, потупившись и уставившись на свои коленки.

— Не очень понимаю, что стыдного в том, чтобы шить из тканей одежду и продавать ее на рынке, зарабатывая себе на хлеб. Знаешь, в чем разница между тобой и любой советской швеей, работающей на фабрике? — спросил я. Женщина вопросительно подняла на меня глаза. — То, что твой товар настолько хорош, что его даже красть готовы. А их — настолько плох, что он нахрен не нужен никому. Так что кому тут должно быть стыдно — это большой вопрос! — сказал я на полном серьезе, а Люда не выдержала и рассмеялась. И в смехе ее мне почудилось облегчение. Она снова поднесла фужер к губам, сделала глоток и подняла на меня глаза. Зеленые, глубокие, с чуть расширенными зрачками, я такие в прошлой жизни очень любил. Они лучились довольством и с живым интересом смотрели на меня.

— А насчет торговли не переживай и воспринимай это как временный опыт, — добавил я, слегка наклоняясь ближе к ее лицу. Моя рука нырнула под ее правую ладонь, пальцы переплелись с ее и мягко, но уверенно сжались. Между нашими глазами осталось неприличное расстояние — каких-то полтора десятка сантиметров. Я чувствовал ее дыхание, смешанное с ароматом вина. — Откроем тебе цех. Наймешь и обучишь работниц. А продавать и морозить зад будет уже кто-то другой. Я помогу.

Мое лицо приблизилось еще ближе, почти касаясь ее губ.

— Веришь мне? — прошептал я.

Люда не отвела взгляда. Она коротко, но твердо кивнула, ее ресницы дрогнули. Я накрыл ее губы своими. Тонкие, мягкие губы женщины сперва замерли, удивленные, но через мгновение расслабились и начали отвечать. Поцелуй был сначала осторожным, пробным, но я углубил его, и кончик моего языка скользнул внутрь, исследуя новое, сладкое, влажное пространство. Ее губы пахли вином и выпечкой.

— Ты уверен? — прошептала женщина, когда я на миг оторвался от ее губ, поднялся на ноги и, все еще держа ее за руку, потянул вверх — мягко, но настойчиво. Люда поднялась, и мои ладони тут же легли ей на талию, прижимая к себе, чувствуя, как ее тело мелко дрожит.

— Абсолютно. А ты разве нет?

Она не ответила словами. Вместо этого женщина посмотрела мне в глаза пару секунд, а потом сама впилась в мои губы — жадно, почти отчаянно. Мы целовались, будто тонули, а мои руки бродили по ее спине, по упругой попе, нащупывая застежку платья. Ладони скользнули за край ткани на бердах, потянули вверх, оголяя простенькие белые трусики. Чуть нагнувшись, я подхватил ее под бедра и, как пушинку, поднял вверх. Ноги красавицы тут же обхватили мою талию, и я, почти не отрываясь от ее губ, понес ее по коридору в зал.

Сладкий запах ее простеньких духов, пряный аромат вина, летящая в разные стороны одежда, падающая на пол пеной от волн. Ее небольшая, но упругая грудь открылась моему взгляду — соски, похожие на спелые вишни, встали, стоило моим губам коснуться их. Я провел языком по нежной коже, чувствуя, как она вздрагивает подо мной, выгибаясь от каждого прикосновения.

Мягким, но уверенным толчком я вошел в нее — медленно, давая время привыкнуть. Ее тело мгновенно выгнулось дугой, изо рта вырвался сдавленный, глубокий стон, похожий на всхлип наслаждения. Я двигался неторопливо, но с каждым толчком наращивая темп. Ее ноги, снова обвивающие мою талию, подстраивались под ритм, притягивая меня все глубже.

Ощущения накатывали волнами — горячими, солеными, кружащими голову. Я смотрел на ее лицо: полузакрытые глаза, прикушенная губа, капелька пота на виске. Она отдавалась этому моменту без остатка, тая в моих руках, как воск. Через какое-то время, когда ее тело подо мной начало мелко сотрясаться, биться в сладкой агонии, а влажные волны экстаза захлестнули нас обоих, я уже не мог сдерживаться. Страсть, копившаяся весь вечер, выплеснулась в ее тесные, жаркие объятия, и мы замерли на мгновение, тяжело дыша, слушая, как стучат наши сердца в унисон.

Люда оказалась жадной до ласк и близости, отрываясь за все последние годы одиночества. Я же с радостью наслаждался ее прекрасным телом, этим удивительным сочетанием опыта и неумелости, взрослой женственности и девичьей податливости. После нескольких раундов, смены поз и шепота в темноте мы вернулись на кухню, забрали вино к разложенному дивану. Мы пили, болтали о пустяках, и снова тянулись друг к другу, пока обоих не скрутила усталость, смешанная с хмелем. Я отрубился, чувствуя, как ее голова покоится у меня на плече, а в воздухе еще витает тяжелый, тягучий аромат нашего общего веселья.

— Мааааам! — это первое, что я услышал утром, разлепляя глаза, и чувствуя тихое сопение Люды у себя на груди. В раскрытой двери в зал стояла и со смесью ужаса, растерянности и злобы смотрела на меня моя бывшая одноклассница Юля.