6 БЕА

Когда я просыпаюсь, моя щека прижата к холодному речному щебню, а волосы колышутся в течении. На мгновение я не могу понять, почему я здесь. Это не моя постель, и у меня нет никаких воспоминаний о том, как я заснула.

Запах меди ударяет в нос, и все сразу же возвращается ко мне. Женщина, Кенна. Ее муж. Его нападение.

Я судорожно сажусь, втягивая голову и инстинктивно поднимая руки, но ничего не происходит. Осторожно приоткрыв глаза, я расслабляю плечи, обнаруживая, что в моей долине я благословенно одна.

Мужчина ушел.

И Кенна тоже.

Торжествующая улыбка искривляет мои губы, когда я встаю и ковыляю к мелководью реки, хотя держится она недолго. Вспышка боли пронзает мою голову, и я морщусь. Насколько возможно медленно я опускаюсь в воду, позволяя прохладной струе обволакивать тело, чтобы притупить боль.

Мой язык сух, как древесная кора, а в основании черепа и в виске пульсирует тупая боль. Я поворачиваюсь, оценивая свои травмы. Ребра ноют там, где мужчина, должно быть, пинал меня, когда я потеряла сознание, но это пустяки по сравнению с тем, что мне доводилось испытывать раньше, и малая цена за безопасность женщины.

Я откидываюсь на камни, позволяя солнцу согревать лицо, пока мое туловище и ноги все еще погружены в воду, и наслаждаюсь своей победой. Проходят часы, мой дракон кружит вверху, и я благодарна за то, что смертей немного. Еще больше я благодарна за то, что ни одна из них не вызывает вопросов.

Мои веки тяжелеют и начинают смыкаться, когда голова дракона резко поворачивается влево, и из ее пасти вырывается предупреждающий сгусток пламени. Прежде чем я успеваю даже приподняться, чтобы посмотреть в сторону того, на что она указывает, она скрывается за гребем. Долину наполняет ярость — горячая и острая, как только что выкованный клинок. Птицы каркают, взмывая в воздух и уносясь прочь, а рыба прячется в укрытиях.

Лощина погружается в абсолютную, жуткую тишину.

Даже воздух кажется чужим, а лучи солнца почему-то не могут справиться с ледяным холодом, подбирающимся по моим рукам.

Кожа покрывается мурашками, когда я медленно поднимаюсь на ноги, а на плечи ложится тревога. Что могло заставить моего дракона отреагировать столь бурно?

Неужели муж возвращается, чтобы закончить начатое?

Страх просачивается в кровь, но вовсе не за себя. За Кенну. Он так и не поймал меня, но что, если поймает? Меня заставят выдать ее точное местонахождение, как бы сильно я этого ни сопротивлялась.

Но станет ли он возвращаться так скоро? Быть может, это вообще не он. Может быть, это кто-то или что-то совсем другое. Надеюсь, что так. Я с радостью стерплю еще одно избиение, лишь бы не выдать укрытие Кенны.

Если только… Что, если муж — вовсе не тот «он», о котором говорила муза? Что, если он все еще где-то там?

Я протягиваю руки вперед, надеясь, что следы крови смогут отпугнуть того, кто приближается.

Потому что они идут.

Я чувствую это с каждым их шагом. Это ощущается в тяжести воздуха. В том, как он давит на кожу — так сильно, что становится трудно дышать. Назойливый гул дергает за кожу, требуя внимания.

Ненависть просачивается в мои кости. Колотящаяся ярость заставляет сердце бешено колотиться, а легкие — сжиматься.

— Кто там? — кричу я, но ответа нет, лишь самая зловещая тишина из всех, что мне доводилось испытывать. В ней чувствуется тяжесть — обещание чего-то грядущего, и что бы это ни было, вряд ли оно сулит приятное. Я вкладываю в голос как можно больше уверенности. Если кто-то пришел за своей долей плоти, я отказываюсь облегчать ему задачу.

— Если ты ищешь ответ на свой вопрос, тебе нужно лишь задать его, — говорю я, нарочно упуская часть про необходимость поймать меня. Мой голос дрожит, выдавая меня, и разочарование вихрем поднимается в груди. Еще в начале своего срока я уснула: показной страх только все ухудшает. Он служит лишь топливом для мужской ярости, и все же злость в воздухе настолько сильна, что я не могу ее сдержать. Тот, кто приближается, хочет причинить мне боль.

Я уверена в этом сильнее, чем в собственном проклятии.

Но почему?

Я жду, но тот, кто наблюдает, не произносит ни слова, и эта плотная, давящая тишина рождает во всем моем существе непреодолимое желание бежать. Это чувство мне незнакомо. Мне не привыкать к тому, что люди ненавидят меня, но я смирилась с этим. Смирилась даже с нападающими. В своем горе люди творят безумные вещи, но здесь чувствуется нечто большее.

— Что угодно, — повторяю я, изо всех сил стараясь удержать голос ровным. Я вглядываюсь в березы и рябины, окружающие реку, выискивая хоть что-то, что могло бы подсказать, кто или что за мной следит. Человек ли это вообще? Или, может, зверь?

Сначала мне показалось, что я чувствую ярость, но вдруг это голод?

На мгновение мне почти хочется, чтобы это было так. Чтобы из леса выпрыгнул зверь и положил конец этому проклятию. Я знаю, что не могу умереть, но что, если меня сожрет волк или медведь? Как я буду жить тогда — разорванная на части и переваренная? Останется ли здесь лишь мое сознание, привязанное к этому берегу? Думаю, так было бы лучше. Моему сознанию нельзя причинить вред. Может, останься я лишь душой, я смогла бы парить над долиной вместе с моим драконом.

Может… я была бы свободна.

Я представляю свои вычищенные добела кости, разбросанные среди вереска. И все же, по мере того как ощущение нарастает, я понимаю — это не зверь.

Только люди способны на такую пробирающую до костей ненависть.

Я дрожу, вглядываясь в тени.

— Назови себя. Чего ты хочешь? — спрашиваю я, высоко поднимая подбородок. Я отказываюсь выглядеть слабой.

И я не буду добычей.

Он уже близко — его ярость гневно пульсирует на моей коже в ритме сердцебиения.

Я сжимаю кулаки, смертельно устав от роли дичи, и что-то внутри меня надламывается. Одно дело, когда кто-то приходит сюда, чтобы отомстить за стиранную одежку любимого человека, но совсем другое — играть со мной в кошки-мышки. Я предпочитаю встретиться лицом к лицу с неизбежным и покончить с этим. А не стоять здесь в ожидании, пока тот, кто прячется во тьме, наберется храбрости и выплеснет всю запланированную жестокость. Собственная ярость вспыхивает у меня в груди.

— Хватит трусить, покажись! — кричу я, кружась на месте и оглядывая долину.

На мгновение повисает абсолютная тишина — тяжелая, пророческая.

А затем одна из теней сгущается. У меня внутри все сжимается, когда она преображается из неопределенного темного пятна в крупного, широкоплечего мужчину. Он останавливается ровно на таком расстоянии от света, что я не могу до конца разглядеть его черты.

Жутко осознавать, как отчетливо я чувствую его взгляд на себе. Он изучает меня, словно выискивая слабости. Высчитывает уязвимые места.

Я выпрямляюсь во весь рост и пытаюсь ответить тем же. Мужчина высок, с толстыми, узловатыми руками и мускулистой грудью, и даже не видя его лица, я знаю, что его челюсть сжата в жесткую, напряженную линию. Тень делает шаг ближе, и детали проступают резче.

Мое дыхание застревает в горле. Мужчина поразителен, а его несовершенства придают ему почти неземной вид. Похоже, в какой-то момент ему сломали нос, и он так и не сросся правильно — переносица слегка искривлена, а от правой брови к линии роста волос тянется блеклый шрам. Он загорел, словно проводит большую часть времени на открытом воздухе, и густые волны каштановых волос падают ему на глаза.

Вокруг талии обернут темный клетчатый килт — глубоких зеленых оттенков с тонкими полосками кроваво-красного цвета, подпоясанный в талии и падающий складками до колен. Поверх него на нем надета приталенная шерстяная туника, укрепленная кожей на плечах, предплечьях и запястьях.

Одежда воина. Защитника.

На его руках выбиты дары — их больше, чем я когда-либо видела прежде. Один выглядывает из-под туники на груди, а другой пульсирует в такт биению жилы на шее.

Настоящий страх вспыхивает в моей груди. В этом королевстве очень мало людей, обладающих столь мощной магией. Магией, способной по-настоящему навредить мне. Заставить меня желать смерти еще яростнее, чем сейчас.

— Кто ты? — спрашиваю я, но незнакомец не отвечает, только его глаза движутся, скользя по моему телу сверху донизу.

Я борюсь с желанием поежиться под яростным взглядом мужчины. Он остается неподвижным, словно бросая мне вызов. Отвечай мне! — хочется закричать мне, но темнота в его глазах останавливает меня на полуслове.

— У меня нет ничего, что ты мог бы забрать, — я подавляю дрожь, когда его ненависть заостряется, направленная прямо мне в грудь.

Мужчина не отворачивается. Не двигается вообще. Он все еще изучает меня, и его лесно-зеленые глаза нагревают мою кожу, буравя насквозь, но что именно он ищет — я не знаю.

Его угловатая челюсть напрягается, и волоски на затылке встают дыбом.

— Чьи бы одежды я ни постирала, я не могу вернуть их назад, — говорю я. Мой голос звучит все слабее с каждым словом, и хотя я ненавижу эту слабость в собственном тоне, поделать с этим ничего не могу. Почему он не отвечает мне? Чего этот человек вообще может хотеть?

Он наконец движется.

Страх стучит в груди, как топор, а чувство ужаса и опасности становится больше, чем крылья моего дракона, когда мужчина уверенно шагает вперед, его клетчатая ткань шуршит при каждом шаге, а сапоги хрустят по камням.

Абсолютное отвращение исходит от него волнами, когда его глаза встречаются с моими, а зубы сжаты так крепко, что я гадаю, не треснут ли они под давлением. Это чувство не кажется расплывчатым — оно целенаправленно. Острое и нацеленное прямо на меня, и я невольно делаю шаг назад.

Рука мужчины взметается к бедру, где в кожаных ножнах покоится длинный сверкающий кинжал, и воздух покидает мои легкие. Я ищу на лице мужчины хоть малейший намек на узнавание. Неужели я недавно стирала одежду кого-то из его близких? Не думаю. Его черты мне совершенно незнакомы.

Его пальцы зависают прямо над оружием, но он останавливает себя и вместо этого сжимает руку в кулак — движение, похожее не на нерешительность, а на самоконтроль. Словно импульс пролить кровь был выбит из него годами тренировок.

— Ты она? — наконец произносит он. Его голос глубок. Силен, и его хрицовковатая бархатность почти болезненно отзывается гудением в моих костях.

Я не отвечаю, уверенная, что если попытаюсь заговорить, голос задрожит и выдаст, как сильно я на самом деле боюсь этого странного человека.

— Прачка реки Басил. Прачка. Ты — это она? — Его тон становится ниже.

У вопроса есть очевидный ответ, и мне хочется огрызнуться в ответ. Разве ты видишь здесь других женщин с обагренными кровью руками, прикованных к этому берегу? Я почти выплевываю эту отповедь, но прикусываю язык, когда его глаза темнеют.

— Ты. Это. Она? — Он чеканит каждое слово медленным, выверенным шагом вперед, а его хриплый голос обвивает мое тело и сжимает его — грубый и яростный, требующий ответов. Я сжимаю губы, и на этот раз он все же обнажает свой кинжал. В одно мгновение он оказывается передо мной, а кончик его клинка упирается в то место, где кожа моей шеи встречается с подбородком. Он слегка наклоняет лежащий в руке клинок, заставляя меня запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом, и металл царапает горло, когда я сглатываю.

Я отклоняюсь назад, но не могу избежать давления оружия.

— Да, — произношу я, и собственный голос звучит едва слышно. Отрицать это бесполезно. В конце концов, я здесь единственная, кто прикован цепью к этому берегу.

Он смотрит на меня, его челюсть сжата так сильно, что мне кажется, его зубы вот-вот треснут. Его грудь вздымается от частых вдохов, но рука, держащая кинжал, остается неподвижной.

— Кого бы ты ни пытался спасти, я не могу им помочь, — повторяю я.

Мужчина сужает глаза, и его молчание лишь сильнее выводит меня из себя.

— Да. Я достаточно умен, чтобы не ждать помощи от монстров. — Он выплевывает последнее слово, но резко отдергивает кинжал, и я едва не всхлипываю от облегчения. Я так устала от побоев. От того, что являюсь удобной мишенью, куда скорбящие приходят выплеснуть свой гнев.

Он тратит секунду на то, чтобы оценить меня взглядом: его стальные глаза скользят по всему моему телу, пока не добираются до цепи. Взгляд задерживается на том месте, где сочится кровь из раны — манжета врезается все сильнее при каждой попытке вырваться, прорезая кожу так глубоко, что та уже начала срастаться поверх металла. После долгой паузы он поворачивается, сует пальцы в рот и свистит.

— Кого ты зовешь? Зачем ты здесь? — спрашиваю я, оглядывая долину и деревья. Я жду появления новых солдат, но вместо этого из чащи появляется конь, черный как ночь, с переполненными седельными сумами по обеим сторонам.

Даже сквозь страх мои глаза цепляются за сумки. Могут ли предметы, нужные мне для завершения заклинания, быть внутри? Быть может, при нем его имя-подвеска…

Он вытаскивает меч из ножен на седле, и все мысли о заклинании разом улетучиваются из головы. Мое тело пронизывает дрожь, когда в памяти вспыхивает воспоминание о том, как в прошлый раз мне в грудь вонзили меч.

— Если ты собираешься причинить мне боль, давай покончим с этим, — говорю я, и мой голос дрожит. Любые попытки вымолить пощаду в прошлом лишь подстегивали моих мучителей, словно игнорирование моих мольб доставляло им дополнительное удовольствие. Я не хочу этого от мужчины. Особенно когда в нем сосредоточено столько магии и сердце его полно ненависти.

Это видно в каждой черте его лица. В напряжении его позы. То, как этот незнакомец презирает меня, настолько осязаемо, что кажется, будто его ярость обвивает мое сердце и сжимает его, пытаясь остановить его ровный ритм.

— Я не стану причинять тебе боль, — сурово бросает мужчина, вонзая меч в землю и хватая флягу.

Неверие пронизывает меня. Неужели он говорит правду? Он не задавал мне вопросов. Если не для того, чтобы причинить мне боль, то зачем он здесь?

— Ты не станешь… — произношу я, наблюдая за его жесткими, выверенными движениями. Меч все еще слишком близко для моего спокойствия, а я давным-давно усвоила — верить мужчинам на слово нельзя. Я делаю незаметный шаг назад.

Его челюсть напрягается, он трет лоб, но не смотрит на меня.

— Нет никакой доблести в том, чтобы нападать на женщину в оковах.

Это заявление заставляет меня замереть, ведь если он говорит искренне, то он первый за целый век, кто придерживается такого мнения. Меня калечили бессчетное количество раз, и каждый раз нападавший искренне считал свои действия оправданными.

Он наблюдает за мной, делая глоток воды. Его кадык дергается, когда он пьет жадно, а мышцы на шее напрягаются при каждом глотке. Это лишь подчеркивает, насколько он силен. Какую боль он мог бы причинить мне, реши он так поступить. Мужчина закручивает крышку и с глухим стуком бросает бутылку на землю.

Его взгляд останавливается на моей разбитой губе и синяке на виске.

— Что там случилось? — спрашивает он, вытирая рот.

— Помимо того, что сюда пришел еще один мужчина, чтобы избить меня? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать, не заставит ли мой гнев его изменить свое решение.

Его губы кривятся в отвращении, и это разжигает огонь глубоко внутри меня. Неужели этим мужчинам, приходящим сюда за местью за то, что находится вне моей власти, никогда не будет мало?

— Что? Зол, что он не сделал со мной чего похуже? Что не убил меня? — добавляю я, и инстинкт самосохранения улетучивается вместе с нахлынувшим раздражением. Что худшего он может мне сделать? Ничего из того, чего я уже не пережила.

Его плечи распрямляются.

— Насколько мне известно, ты, Прачка, не можешь умереть.

Мои легкие сжимаются, и лощина внезапно кажется слишком тесной.

— Кто ты? — снова спрашиваю я, но он молчит, сохраняя вызов во взгляде. Неужели дело в этом? Неужели убийство меня — это вызов для него? — Так вот зачем ты здесь? Чтобы пытать меня, пока я не взмолюсь о смерти, которой у меня быть не может? Убедиться на собственном опыте, правдивы ли слухи о том, что лишь Судьбы способны положить конец моему жалкому подобию жизни?

Тошнота подступает к горлу.

Он скрещивает руки на широкой груди, его мышцы напрягаются и вздуваются, и в голове проносится образ его рук, сжимающихся на моей горле. Он мог бы сломать мне трахею. Нанести настоящий вред, который заживал бы куда дольше, чем синяки. Я выпрямляю спину, когда он не отвечает.

— Если ты здесь именно за этим, так давай, покончи с этим, — говорю я.

Если бы меня можно было убить, взгляд, которым он меня одаривает, наверняка справился бы с этим.

— Давай внесем ясность, — произносит мужчина, наклоняясь так близко, что его нос почти касается моего, и я чувствую тепло его дыхания на щеках. Его жар окутывает меня, но я все равно дрожу. — Я не испытываю сочувствия к убийцам, но пока мне не прикажут причинить тебе вред, я этого не сделаю. Однако мое терпение лопнет, если ты попытаешься навредить мне или кому-то еще. Тебе понятно?

Он не отводит глаз, выпрямляясь во весь рост, а я выдыхаю с дрожью.

— Пока тебе не прикажут… — говорю я, не отступая перед его взглядом, хотя в груди клубится путаница. — Кто может тебе приказать? Кто ты?

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Бреннен.

Это всего лишь слово — имя, но почему-то оно звучит как угроза. Мое сердце сжимается, когда он продолжает.

— Меня послали Судьбы.

— Судьбы — что? — заикаюсь я, шок заглушает гнев. Судьбы никогда никого за мной не посылали, так почему же сейчас?

Тошнота подступает к горлу, а оно горит, ведь если они решили убить меня сейчас, я не успею собрать предметы для заклинания, и любой шанс на искупление будет вырван из рук в один миг. И хотя переход в Потусторонний мир — мое заветное желание, я не хочу уходить от их рук.

— Но… почему? — спрашиваю я, задыхаясь.

Мужчина кажется совершенно невозмутимым, одаривая меня лишь ледяным взглядом, который говорит громче любых слов.

О том, что здесь всем управляет он.

Дыши, — напоминаю я себе, но мир кружится перед глазами, а мысли несутся вскачь.

Мужчина поворачивается, достает из сумки яблоко и скармливает его лошади, а затем отстегивает остальные сумки с ее боков. Там оказываются спальный мешок, что-то похожее на палатку, несколько видов оружия и мешок с едой.

— Ты остаешься здесь? — спрашиваю я, озираясь в поисках какой-то другой причины, по которой он выкладывает столько припасов.

— Знаешь ли ты другое применение палатки? — выплевывает он.

Я не знаю, моргаю ли я вообще. Не знаю, дышу ли. Я застряла, замерла в жутком, бесконечном мгновении.

Лошадь тихонько ржет, когда ее отпускают пастись на речном берегу, и только тогда я выхожу из оцепенения настолько, чтобы заметить шесть золотых полос на рукояти меча, пристегнутого за спиной Бреннена. Меч Защитника, украшенный так, чтобы показать — он является генералом высшего ранга. А у самого основания виднеется череп — символ того, что он служит Каллех превыше всего.

Яма в желудке становится размером с кулак, и мой взгляд падает на его левое запястье, где, как я подозреваю, кожу отмечает дань посвящения. Как я и думала, знак Иссекающей — той самой Судьбы, что приговорила меня к этому месту, — смотрит на меня прямо из-под того, что похоже на дань правды.

Когда-то я тоже была предана ей, прежде чем меня сослали сюда, и любые знаки, украшавшие мою кожу, были содраны как с моего тела, так и стерты из памяти.

Я отворачиваюсь, мне нужно мгновение, чтобы подумать. Чтобы успокоить колотящееся сердце, но волоски на затылке встают дыбом от ощущения его взгляда на моей открытой спине. Та самая ненависть, которую я чувствовала, когда он приближался, только растет, давя изнутри так сильно, что мне начинает казаться, будто от нее вянут деревья.

— Скажи мне, зачем ты здесь. Зачем Судьбы прислали тебя? — шепчу я, не в силах усмирить бушующие мысли.

Его шаги приближаются сзади, и воздух искрит между нами, когда он наклоняется вперед. Его дыхание щекочет мне шею, когда он заводит разговор. Слишком близко.

— Иссекающая приставила ко мне стража, чтобы я не сбежала. Но что касается того, зачем я здесь… — он делает паузу, подбираясь еще ближе, пока его губы почти не касаются моего уха, а голос опускается до глубокого, смертоносного рокота. — Я сказал, что не стану причинять тебе боль. Но я найду способ тебя убить.