71 БРЕННЕН

Взгляд Беа на долгие мгновения становится стеклянным, и я задерживаю дыхание, чувствуя, как по телу разливается жгучее чувство вины. Ее глаза широко раскрываются, дыхание сбивается, а дрожащая рука поднимается ко рту.

— Что? — выдыхает она. — Я не… — Все ее тело начинает трясти, глаза наполняются слезами и переполняются ими.

Из ее горла вырывается всхлип — резкий, полный боли звук, который отзывается глубоко в моей груди. Я притягиваю ее к себе, обвивая руками, чтобы она не рассыпалась на куски. Ее плач становится только сильнее, и это раскаяние невыносимо. Горькое; я бы все отдал, чтобы забрать свой вопрос назад. Мне не следовало спрашивать. Именно поэтому я молчал, когда она впервые объяснила мне, как запустить проклятие. Я знал, что это причинит ей боль. Что это подорвет ее доверие.

К тому моменту, когда мне стало уже все равно на потерю магии, причина потеряла всякое значение. Не тогда, когда в глубине души я уже знал, кто она на самом деле. Не тогда, когда я был уверен, что она никогда бы не совершила того, что сделала.

Я спросил об этом только сейчас, потому что должен защитить свою семью. Если проклятие заставило ее убивать, мне нужно было знать наверняка, чтобы найти выход. Но ведь у меня были и другие вопросы. Могла ли она снова кому-то навредить? Был ли хоть шанс, что ее разум опять помутится? Я мог бы выяснить все необходимое, не заставляя ее переживать этот кошмар заново.

— Все хорошо, mo chridhe. — Я прижимаю ее голову к груди, шепчу в волосы и мягко покачиваю из стороны в сторону. — Что бы ты ни увидела, мы найдем выход. Я огражу тебя от людей. Я найду способ защитить тебя… и всех остальных. Я не оставлю тебя одну.

Она едва может вздохнуть сквозь рыдания, ее ногти впиваются в мою кожу, вцепившись в мои руки так, будто все, что она любит, было жестоко вырвано у нее из рук, и она боится потерять и меня тоже. Слезы жгут мои собственные глаза. По идее, мир делится на правильное и неправильное, но, пытаясь поступить правильно, я только сделал ей больно. Причинил ей страданий больше, чем кто-либо другой, и я не уверен, что смогу это исправить.

— Я не… я не думаю, что это сделала я, — произносит она сквозь слезы. — Нет, я уверена. Это не я их убила.

Мир останавливается. Ветер затихает, а шум реки исчезает. Даже Загробный мир словно замирает в томительном ожидании, затаив дыхание. Не остается ничего, кроме стука моего сердца и боли Беа.

Есть только она и я.

— Что значит — не ты? — шепчу я.

Она наконец смотрит на меня своими красными, опухшими от слез глазами. Она пытается заговорить снова, но вместо слов вырывается лишь новый всхлип.

Я обхватываю ее лицо ладонями, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Дыши, mo chridhe. Ты в порядке. Я здесь.

Сделав глубокий вдох, я жду, пока она повторит. Ей требуется несколько попыток, но в конце концов ее дыхание подстраивается под мое. Она начинает дышать медленнее, но слезы не прекращаются.

Беа обнимает себя за плечи, впиваясь пальцами в кожу, словно ее мир рушится на части, а она пытается собрать его заново.

Я убираю волосы за ее уши, жаждая услышать продолжение. Услышать, что именно она увидела, потому что то, о чем она говорит, просто не может быть правдой. Я потратил последние шесть лет на охоту за ней. Был уверен, что это она столь жестоко убила женщину, которую я любил. Она сама признавалась в этом — и не раз.

И это даже неправда?

— Я ничего не понимаю, — говорю я хриплым голосом, чувствуя, как моя собственная жизнь трещит по швам вслед за ее. Раскалываясь на «до» и «после».

Она делает медленный, дрожащий вдох, пытаясь подобрать слова.

— Я… та ночь вернулась ко мне, когда ты спросил. Всё до конца. Каждое ужасное мгновение.

Она замирает на секунду и встречается со мной взглядом.

— Бреннен, их убила Каллех. Это она убила Марсайли.

Мое зрение застилает красная пелена, сердце замирает.

Каллех. Женщина, которой я посвятил свою жизнь. Та, кто отправила меня сюда, используя мой обет отомстить за Марсайли, чтобы найти способ убить Беа.

Дикая, необузданная ярость, сильнее всего, что я когда-либо испытывал, поднимается внутри меня, разрастаясь так, что мне кажется, будто я сейчас взорвусь.

— Каллех, — рычу я, и ее имя звучит на моих губах как угроза. Я покончу с ней за это.

Беа кивает, всхлипывая и вытирая глаза тыльной стороной ладоней.

— Когда я все вспомнила, мне удалось сбежать. Защитные чары рухнули, и я смогла проскользнуть сквозь них. Я бежала. Днями бежала, пытаясь добраться до владений Судьи, и столкнулась с женщиной. Твоей Марсайли. — Она крепко сжимает мои руки, зажмурившись. — Она увидела, как мне страшно, и предложила помочь. А потом я услышала хлопанье драконьих крыльев. Я поняла, что Каратель идет за мной. — Она морщится, словно само воспоминание причиняет ей физическую боль. — Я велела ей бежать. Позвонить в тревожный колокол у кургана на въезде в деревню, а сама бросилась будить ее семью.

Она качает головой, и у меня перехватывает дыхание. Так вот почему она строит те каменные курганы? Потому что ее разум отчаянно пытался вытащить наружу воспоминания о той ночи? Помочь ей вспомнить? Я пытаюсь спросить об этом, но голос застревает в горле.

— Я сказала ей, что приду за ней, когда все стихнет. Она не хотела их оставлять, но, кажется, поняла мой ужас. Услышала в моем голосе, что вся деревня в смертельной опасности.

Ее нижняя губа начинает дрожать.

— Каллех сожгла ее семью заживо, а потом заставила меня… — Голос Беа срывается на всхлип. — Она использовала свою магию, чтобы заставить меня убить Марсайли. Но я сопротивлялась. Я побеждала, и Каратель это знала. Она схватила меня за руку, — Беа смотрит на свои испачканные ладони. Еще один глухой всхлип вырывается из ее груди, и это окончательно ломает меня. — Она схватила меня за руку и сама провела лезвие по горлу Марсайли.

Ее лицо искажается от боли.

— Как я могла забыть это? Каково это — не иметь никакой власти над собственным телом, быть вынужденной чувствовать, как угасает чужая жизнь. Вся эта кровь…

— Нет, — шепчу я, и Беа закрывает глаза — думаю, потому, что не может вынести мою боль. Но дело вовсе не в моей боли. Я думаю только о ней.

Это совсем не так, как ты думаешь, когда перерезаешь горло, — говорила она когда-то. Но она не должна была знать, каково это. Сколько крови выливается из разорванного сосуда.

— Она перерезала горло и мне, но я не умерла. Она использовала магию, чтобы я думала… — Она даже не может произнести это вслух.

Каждый вдох дается с трудом, в то время как вся моя реальность рушится в пропасть. Моя личность. Мучительные терзания из-за моих чувств к Беа все эти месяцы — из-за того, чего она даже не совершала, — жгут меня изнутри, пожирая заживо. Тот факт, что ее не только заставили стать свидетелем смерти Марсайли, но и прочувствовать это собственными руками, просто немыслим.

И все же я верю ей. Каждому слову.

Она не убивала Марсайли. Она боролась изо всех сил, умудряясь противостоять магии Каллех — магии самой Судьбы, — и все равно была вынуждена пережить каждую секунду этого кошмара.

— Беа, — шепчу я, прижимаясь лбом к ее лбу. Наше горе и боль сливаются воедино, поднимаясь комом в горле.

— Она не смогла убить меня, поэтому заставила меня поверить, будто это сделала я. Заставила все королевство поверить в это, чтобы они боялись меня. Но я ничего не делала. Как она посмела так надругаться над моим разумом? Над моим телом? — Ее голос дрожит. Я большим пальцем стираю ее слезы, и она вцепляется в мои предплечья. — Я пыталась помочь Марсайли, но не могла остановить кровь, а потом Каллех утащила меня. Я бы ни за что… Я так хотела…

— Я знаю. Я знаю, что ты попыталась бы. — Лицо Марсайли вспыхивает в моем воображении. Кровь на ее шее. На земле. Ее безжизненные глаза. Я годами оплакивал ее смерть. Годами обвинял в ней женщину, которая сейчас сидит передо мной. Потратил столько времени на поиски мести не тому человеку.

Но эти потерянные годы — ничто.

Особенно если вспомнить, что Беа больше века страдала у этой проклятой богами реки тоже ни за что.

А ведь я собирался убить ее. Тоже ни за что.

Я резко прижимаю ее к груди.

Рыдания возвращаются, и я подхватываю ее уставшее тело, прижимая к себе, и несу в палатку. Я укладываю ее на постель, гладя по волосам и шепча извинения. За всё, что я с ней сделал. И за то, чего не сделал.

— Что это значит, Бреннен? — наконец спрашивает она дрожащим голосом. — Зачем Каллех было преследовать меня вот так? Только за то, что я вытащила одежду из реки, чтобы спасти любимого человека? Это было не по правилам, но неужели такое преступление оправдывает всё, что мне пришлось вынести?

— Нет, — хриплю я. — Ничто не оправдывает и секунды из того, через что ты прошла. — Мое сердце, которое, как мне казалось, уже было разбито, раскалывается на еще более мелкие осколки. Я запускаю пальцы в ее волосы, прижимая к себе, пока она оплакивает украденную у нее жизнь.

Мне плевать, если она забудет сдержаться и заберет мою магию.

Она может забрать всё. Каждую последнюю частичку меня. Мое изорванное сердце. Мою душу. Мою кровь.

Мою месть.

Клятва или нет, я уничтожу Каллех за то, что она сотворила. Не только с одной любимой мной женщиной, а с двумя.

Это осознание пронзает меня, как стрела в грудь — неотвратимо, захватывающе. Но я уже не могу этого отрицать. Я люблю женщину в моих объятиях так глубоко, что и сам не в силах постичь. Эту прекрасную, измученную женщину, за которую я готов убивать. За которую готов умереть.

— Я позабочусь о тебе, mo chridhe, — шепчу я, крепко обнимая ее, пока ее судорожные вздохи не затихают. Мы долго лежим вместе в тишине. Часы, наверное, — оба пытаемся осознать случившееся. Понять, как всё могло пойти настолько, невероятно и чудовищно не так.

— Спасибо, что спросил меня, — произносит она спустя долгое время. — Что задействовал проклятие. И… прости, что сопротивлялась. Я так боялась пережить это заново. Боялась увидеть, как я сама причиняю им боль.

Я приподнимаю ее подбородок, заставляя посмотреть на меня.

— Думаю, в глубине души я и сам не верил, что ты на такое способна. Наверное, я чувствовал, что есть какое-то объяснение, о котором мы просто не подумали. — Я аккуратно поглаживаю ее щеку; из-под линии подбородка выглядывает моя нерушимая клятва.

Я смотрю на нее, и на меня обрушивается новое озарение. Яркая звезда посреди самой темной, штормовой ночи.

— Беа. — Ее глаза встречаются с моими — чистейший серо-голубой оттенок. — Моя клятва гласила: уничтожить чудовище, убившее Марсайли. — Даже сквозь боль этого прозрения, сквозь весь пережитый ужас, сердце наполняет тугое, спасительное облегчение.

Ее рот приоткрывается, и она судорожно втягивает воздух.

— Тебе… тебе больше не нужно меня убивать? — спрашивает она так робко, словно до смерти боится надеяться.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, наши носы соприкасаются.

— Я бы не смог, — хриплю я, и мой голос звучит надломленно, потому что мне нужно, чтобы она знала: каждое мое слово — чистая правда. — Даже если бы это означало, что Бан-Верховная богиня заберет мою душу. Но этого не случится. Я сдержу клятвопреступление, если это последнее, что я сделаю в своей жизни. Каллех сгорит за это.

Беа смотрит на меня снизу вверх глазами, полными такого безграничного доверия, что у меня почти обрывается сердце.

— Мне так жаль всего, что ты потерял, — говорит она, поднимая руку и касаясь моей щеки, а я только качаю головой. Даже сейчас, когда она только что узнала, что ее жизнь была украдена, она переживает за меня. — Я помогу тебе всем, чем смогу, за то, что она с тобой сделала.

— Нет. За то, что она сделала с тобой. Она заплатит за это кровью.

Она открывает глаза, удерживая мой взгляд.

— Да, заплатит, — отвечает она.

— Мой сильный, храбрый жаворонок, — шепчу я, и прежде чем успеваю себя остановить, мои губы касаются ее губ. Теплые, жадные губы, которые подходят моим так идеально, будто они изначально создавались парой, предназначенной только друг для друга.

Мое сердце замирает, ладонь вспыхивает ослепительно-белым огнем. Ее губы мягче лепестка примулы, и в этот миг я совершенно не понимаю, как вообще умудрялся выживать, не зная этого ощущения раньше. Я бы отдал каждую крупицу своей магии тысячу раз подряд, лишь бы не лишаться этого прикосновения снова. Мне не нужно ничего из этого.

Мне нужна только она.

Я вдыхаю ее аромат на долгий миг, прежде чем ее руки внезапно обвивают мою шею, а мои пальцы зарываются в ее волосы. Мы сплетаемся воедино, наши тела сливаются так, будто сама наша связь была вплетена в нити самой судьбы.

Беа стонет, и этот звук сводит меня с ума. Ее губы приоткрываются для меня, и я завладеваю ими, мой язык исследует ее рот, как у человека, голодавшего веками. И ведь так и было. Я голодал. Был совершенно изнурен голодом.

Как я жил этой полужизнью, так отчаянно жаждая того, о чем даже не подозревал? Стоны срываются с моих губ, когда ее руки скользят вниз по моим рукам. Нежные, испачканные руки, запятнанные кровью, которую она не проливала.

Огонь взрывается у меня в груди: осознание того, что кто-то вообще смел причинять боль этой женщине, раздувает пламя настолько жаркое, что я боюсь, как бы оно не подожгло всю лощину, распространяясь до тех пор, пока от целого королевства не останется ничего, кроме пепла и камня.

— Я отомщу за тебя, — говорю я, оставляя влажные поцелуи на ее шее, между грудей. — Я заставлю ее пожалеть о том дне, когда она вообще обратила на тебя свой взор. Мне плевать, что в ее руках судьба всего королевства. Если ради твоей справедливости миру суждено сгинуть — пусть так и будет.

Она не отвечает, лишь шумно выдыхает, когда я целюсь в ее дан бессмертия, и выгибается навстречу мне, запуская пальцы в мои волосы. Я опускаю ворот ее платья, обнажая грудь. Целую ее затвердевшие соски, исследуя ее тело ртом и языком. Мне хочется не спешить, впитать каждый дюйм ее кожи, но во мне просыпается первобытная потребность, которой я никогда прежде не испытывал.

Я жадно втягиваю сосок в рот, охваченный диким, необузданным желанием. Всего лишь зверь, движимый чистым, первородным инстинктом.

— Боги, — выдыхает она, когда я начинаю сосать сильнее.

— Нет. — Я отстраняюсь, заглядывая ей в глаза. — Я — твоя судьба, — рычу я, тяжело вздымая грудь. Она кидает короткий кивок, и желание завладеть ею не только телом, но и самими словами становится непреодолимым. Я окончательно срываю с нее платье, моя ладонь скользит между ее ног, и я тихо ругаюсь, ощущая, насколько она горячая и влажная от предвкушения.

Она судорожно втягивает воздух, и я замираю, но она тут же подается бедрами вперед, и с ее опухших от поцелуев губ срывается мягкий стон.

В памяти всплывают звуки, которые она издавала, когда я касался ее через одежду. В ту ночь, когда я думал, что обрек свою душу на вечные муки ада за то, что осмелился доставить удовольствие женщине, которую поклялся убить.

Тогда она была куда сдержаннее. Теперь же она совершенно свободна от оков. Прекраснее, чем я мог себе представить: раскрасневшаяся, извивающаяся подо мной. Неужели она действительно нуждается во мне так же сильно, как я в ней? Нет, вряд ли.

Никогда и ни в чем я не нуждался так, как нуждаюсь в этом.

Даже в мести. В том самом возмездии, ради которого я был готов заложить собственную душу.

И все же ради этой женщины я готов рискнуть всем миром.

Я погружаю в нее палец, не в силах выждать и мгновения, и она вскрикивает. Этот звук раскаленной стрелой отзывается внизу живота, но этого мало.

Мне нужно больше. Нужно услышать, как мое имя слетает с ее губ, когда она рассыпается на части. Нужно попробовать ее на вкус. Отметить ее своей, только своей.

Мой член напрягается, когда я опускаюсь ниже, раздвигая ее ноги.

— Бреннен, — она смотрит на меня, и в ее затуманенных страстью глазах сквозит почти жалость. — Ты только что потерял… Тебе не обязательно…

— Не обязательно? — рычу я, раздвигая ее еще шире. — Мне это нужно сильнее, чем что-либо на свете. Мне нужно попробовать тебя на вкус больше, чем мне нужен следующий удар сердца. — Я склоняюсь ниже, целуя ее в самый центр. — И мой следующий удар сердца мне не нужен, если перед этим я не получу тебя.

Я придвигаюсь ближе, шепча ей в бедро:

— Ты выскребла меня изнутри до дна, оставив лишь пустую оболочку, которая только и ждет, чтобы ты ее заполнила. Ты даже не представляешь, насколько сильно мне это необходимо.

Ее голова запрокидывается назад, когда мой язык касается чувствительного бугорка нервов между ее ног. Она вскрикивает, и я снова проталкиваю палец внутрь — звук, который она издает при этом, становится для меня целой вселенной.

Она и есть моя вселенная.

Больше, чем я когда-либо смел надеяться найти для своего разбитого сердца. Кажется, я сам схожу с ума, чувствуя, как она двигается подо мной, сжимаясь вокруг моих пальцев. Я ласкаю ее языком, жадно впитывая ее вкус, прижимаю ладонь к ее животу, чтобы не дать ей выгнуться слишком сильно, и в конце концов она выкрикивает мое имя.

Удовольствие от звучания этого имени на ее губах стирает последние остатки моего контроля, и я сгибаю пальцы, отправляя ее за грань. Она выгибается дугой, теряя над собой всякий контроль, ее стенки пульсируют и сжимаются, исторгая из горла самый прекрасный звук на свете. Она несется сквозь волны наслаждения на моем пальце, а я продолжаю двигать рукой, выжимая из этого мгновения каждую капельку безумия.

Но я еще далеко не закончил с ней.

Когда я снова взбираюсь вверх по ее телу, в ее глазах все еще горит дикий голод. Она тянется ко мне, но я перехватываю ее руки.

— Лежи, — произношу я, чувствуя необходимость рассмотреть ее целиком. Впитать вид ее обнаженного тела — на этот раз без капли вины и стыда.

Не сводя с нее глаз, я сдергиваю тунику, избавляюсь от сапог и отстегиваю кинжал с бедра. Она следит за каждым моим движением, глаза темные, грудь вздымается в такт дыханию.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашиваю я. Остановиться сейчас было бы смерти подобно, но после всего, через что она прошла, я не вынесу и шага, пока не буду уверен, что она полностью понимает, чего я жажду. Пока она сама не возьмет контроль в свои руки.

Она кивает, разводя колени шире, и от этого зрелища я наливаюся немыслимой, мучительной болью внизу живота.

— Боги ниже, — хриплю я.

У меня не хватает силы воли даже снять килт. Опустившись перед ней на колени, я приподнимаю ее ногу и целую изувеченную кожу на щиколотке.

— Я освобожу тебя от этой цепи, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни, — хриплю я, скользя языком вверх по ее икре, по бедру.

Целую все еще чувствительный центр, целую ее грудь. Пробую на вкус каждую веснушку на ее носу и щеках, а затем снова забираю ее губы, запуская пальцы в ее дикие, прекрасные волосы.

— Прости, что сомневался в тебе. Я знаю, кто ты, — говорю я, пристраиваясь у самого ее входа. — Я знал это уже давно. Просто был слишком слеп, чтобы увидеть истину.

— Не извиняйся, — шепчет она, проводя ладонью по моему лицу.

Я поворачиваю голову, целуя ее ладонь изнутри.

— Я буду каждый день просить прощения за боль, которую причинил. Я дам тебе столько радости, столько наслаждения, сколько ты даже не можешь вообразить.

Я подаюсь вперед всего на дюйм — и это самый божественный миг за всю мою жизнь.

— Целого века не хватит. И двух, — шепчу я, входя глубже, смакуя то, как ее тело послушно и мягко подается вокруг меня. Окутавший нас жар — дар самих богинь, наслаждение, неведомое мне прежде. Добравшись до самого ее дна, я замираю, впитывая памятью каждое ощущение.

— Ты моя, mo chridhe, — шепчу ей в шею.

— Твоя, — отзывается она эхом, толкаясь навстречу и принимая меня еще глубже, до невозможности, и это окончательно ломает меня.

Я выхожу почти до конца и снова ввергаюсь в нее, мерно и глубоко, пока все тело не начинает гудеть, словно магия обвивает нас коконом, сплавляя воедино. Словно нашему союзу не нужны благословения Судеб — мы творим волшебство сами. Магию, которая принадлежит только нам двоим.

Беа двигается в унисон со мной, задыхаясь и стоня, пока я шепчу ей на ухо. Извинения и хвалу. Преданность и тоску. И когда ее стенки снова начинают сжиматься, губы приоткрываются, а голова запрокидывается в преддверии нового пика, я теряю себя внутри нее.

Слова уже сказаны. Моя клятва отомстить за нее ясна. Мое раскаяние и любовь — всё было высказано вслух.

Поэтому теперь своим телом я даю этой женщине совсем другую клятвою.

Я буду поклоняться ей.

Я буду беречь ее.

Я буду защищать ее.

И когда я изливаюсь внутри нее, а наше общее исступление накрывает нас единой волной, я заставляю себя — хотя бы на мгновение — забыть всё, что было до этого, всю боль и страдания моего прошлого, и позволяю себе снова жить и любить.