69 БЕА

Я смотрю вслед Бреннену еще долго после того, как он скрывается из виду. Мое сердце расколото надвое, а глаза щиплет от слез. Кажется, я не испытывала такой сокрушительной боли со времен смерти моей детской подруги Эммы — это было несколько десятков лет назад. Я тогда совсем не ожидала, что в тот день, когда меня позвал ветер, именно ее лицо появится в воде.

Она умерла от старости — лучшего конца, на какой можно надеяться. И все же что-то надломилось внутри меня, когда женщина, знакомая мне по прошлой жизни, смотрела на меня из реки. Ее черты казались одновременно родными и чужими, состарившиеся так, как мне самой уже никогда не суждено было измениться.

Я поворачиваюсь к костру. Рядом с ним поблескивает брошенный Бренненом нож для резьбы и брусок дерева. Поднявшись на ноги, я отряхиваю платье. Он уже начал эту фигурку: одна сторона обтесана до гладкого изгиба птичьей грудки, а вторая осталась угловатой и грубой. Я поднимаю ее, глядя в сторону Загробного мира, где теперь покоится душа Саорси, и вспоминаю маленького деревянного ягненка в ее кармашке.

Она просила сделать ей второго ягненка. Слова Бреннена звучат в голове эхом. В них было столько тяжелого, удушающего сожаления. Не об этом ли он думает прямо сейчас? О том, что подвел свою младшую сестренку и больше никогда не сможет все исправить?

Я беру нож.

Это не поможет. Я знаю, что не поможет. Я чувствую его опустошение, пульсирующее в самом воздухе леса — настолько острое, что ничто уже не сможет всё исправить. И все же я должна хоть что-то сделать.

Сдерживая слезы, я опускаюсь у костра. Мои руки дрожат, когда я провожу лезвием по дереву. Оно оказывается мягче, чем я ожидала, нож соскальзывает и глубоко впивается в мякоть большого пальца. Шипя от боли, я зажимаю порез во рту, пока кровотечение не останавливается. Мой дан исцеления справляется с этим за пару мгновений. Я стираю кровь и принимаюсь за работу снова, на этот раз действуя куда аккуратнее.

Ночь тиха и тяжела. Ветер шуршит в вереске, словно погребальный плач, — так, будто река и вся эта лощина скорбят вместе с нами. Словно сами богини оплакивают случившееся. Лолли описывает круги среди звезд, держась близко, и я благодарна ей за это. Даже если Бреннен хочет побыть один, я — нет. Не тогда, когда кажется, что самый фундамент земли трещит по швам.

Огонь дракона — вот что убило Саорси. И это не случайность. Сначала Гарольд. Теперь она.

Каратель в ответе за всё.

Ярость прорезает мою скорбь, и я слишком сильно нажимаю на лезвие, чуть не отрезая одно из ушек ягненка. Поделка испорчена точно так же, как у Бреннена за последние несколько месяцев. Я останавливаюсь на секунду, делая глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках.

Время для гнева еще придет, но не сейчас, когда я нужна Бреннену.

Я закусываю губу, полностью сосредоточившись, и к моему удивлению, из дерева начинает проступать форма. Округлые края, четыре неровных, немного квадратных брусочка-ножки. Голова — чуть великовата для такого тела.

Я вырезаю два ушка, затем сужаю мордочку, и к тому моменту, когда заканчиваю, понимаю: у меня получилось. Фигурка далека от совершенства. Ягненок не выглядит реалистично или особенно искусно, но по крайней мере в нем безошибочно угадывается зверек.

Я верчу его в руках, с удивлением разглядывая крошечную поделку. Думаю, Саорси была бы довольна им, пусть он и не так хорош, как тот, что сделал Бреннен.

Стоит мне подумать о нем, как волна тревоги пронзает мои вены. Его нет уже несколько часов. Больше половины дня. Что он делает там один в своем горе? Неужели ушел, чтобы вернуться к остальным членам семьи? Или я ощущаю лишь отголоски боли, которую он оставил после себя? На его месте я бы вернулась к своим. Уничтожила бы их даны преданности и растворилась в небытии.

Я вглядываюсь в темную кромку леса. Прислушиваюсь к любому шороху в чаще. Тяжелая цепь на щиколотке неприятно тянет книзу, словно издеваясь. Напоминая, что я не могу пойти за ним. Даже если оставлять его одного сейчас нельзя.

И он не должен. Особенно пережив такую утрату. И особенно сейчас, когда я почти уверена, что он во всем винит себя.

Я поднимаюсь на ноги — пальцы устали от резьбы, — подбираю тонкую, легкую щепку и снова опускаюсь на колени. Слезы, которые я так старалась сдерживать, все же срываются с ресниц, когда я кладу маленького ягненка на деревянный плотик.

Это кажется таким ничтожным даром для ребенка, который заслуживал долгой и счастливой жизни.

— Прости меня, милая Саорси, — шепчу я. — Я обещаю сделать всё возможное, чтобы позаботиться о нем и обо всей твоей семье.

Я опускаю дощечку на воду и уже собираюсь отпустить ее, как вдруг чья-то рука на моем плече останавливает меня.

— Что это? — голос Бреннена звучит надломленно.

Я выдыхаю, чувствуя, как волна облегчения от его возвращения обвивает сердце. Я оборачиваюсь, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Его волосы растрепаны, словно он запускал в них пальцы тысячу раз, лицо изрезано тенями горя и усталости, но на вид он невредим. Он пристально смотрит на деревянную фигурку в моих руках, нахмурив брови, и на секунду мне становится страшно: а вдруг я перешла черту? Я ведь не спросила Бреннена, как он хочет почтить память сестры. Может, он представлял это совсем иначе. Может, планировал сделать все сам.

Я приподнимаю поделку, стараясь говорить как можно мягче:

— Я знаю, что получилось неидеально, но я попыталась вырезать…

— Ягненка, — заканчивает он за меня, и его голос срывается. Он закрывает глаза и сжимает мое плечо. — Ты вырезала для Саорси ягненка. Чтобы у ее игрушки появился друг.

Он протягивает руку, пальцы бережно касаются грубых, угловатых линий.

— Спасибо, — хрипит он, и в его глазах блестят невыплаканные слезы.

Я киваю. Горло забито комком эмоций, и мне кажется, что если я произнесу хоть слово, то рассыплюсь на куски. Бреннен опускается на колени позади меня, устраивая подбородок на моей макушке. Его грудь прижимается к моей спине, руки обвивают меня, ложась поверх моих ладоней. Его магия тут же хлынет в мое тело, но я не позволяю ей закрепиться. Я мягко выталкиваю ее обратно под его кожу, и она подчиняется.

Наши пальцы замирают на дереве — кажется, целую вечность, — словно удерживая эту щепку можно изменить прошлое.

Словно это способно отменить то, что уже случилось, хотя мы оба знаем: пути назад нет. Я не тороплю его, давая столько времени на скорбь, сколько ему нужно.

— Не думаю, что смогу отпустить ее, — наконец произносит Бреннен.

Я закрываю глаза, потому что боль в его голосе ранит сильнее тысячи кинжалов.

— Хочешь, я сделаю это за тебя? — спрашиваю я.

Его дыхание сбивается в судорожном выдохе, и он кидает короткий кивок, чуть отстраняя руки, чтобы они больше не касались дерева.

— Покойся с миром, Саорси, — шепчу я и с беззвучной молитвой пускаю дощечку по лунной ряби.

Бреннен крепко обнимает меня за талию, прижимаясь так, будто я — единственное, что удерживает его над пропастью. Я поднимаю руки, обхватывая его за бицепсы. Если мне суждено стать для него опорой, я буду ею. Я стану всем, в чем он будет нуждаться.

Мы прижимаемся друг к другу, пока деревянный плотик медленно плывет вниз по течению, и когда Загробный мир принимает наш дар, я закрываю глаза.

Мы долго сидим на коленях в тишине, наши дыхания сливаются воедино, а его грудь согревает мне спину. Сквозь тяжесть этой скорби пробивается крошечный намек на покой.

Вырезанный мной ягненок ничего не изменил. Сестра Бреннена по-прежнему мертва, и эту пустоту не заполнить ничем. Но по крайней мере, он больше не один. Этот человек, несущий на плечах непосильный груз. Человек, который взвалил на себя заботу о тех, кого любит, и предъявляет к себе невозможные требования, позволил мне заглянуть за ту грань уязвимости, в существование которой еще неделю назад я бы ни за что не поверила.

И даже зная, что я не смогла ее спасти, я надеюсь, что моя стойкость станет подобием жгута. Чем-то, что сможет замедлить кровотечение из раны, остающейся после потери любимого человека.

Спустя то, что кажется целой вечностью, Бреннен наконец нарушает молчание.

— Я не могу здесь оставаться, — говорит он, и его голос отзывается гулким эхом в груди, прижатой к моей спине. Эти слова ранят, но я не позволяю плечам опуститься. Я не стану усугублять его скорбь. — Я нужен моей семье.

— Я понимаю, — отзываюсь я, но голос мой срывается. После того, как он все потерял, я должна быть благодарна уже за то, что он вернулся попрощаться. — Тебе не нужно ничего объяснять.

Он поворачивает меня к себе лицом, бережно обхватывая ладонями за щеки. Долгим взглядом он всматривается в мои глаза.

— Нет, нужно. Потому что я хочу взять тебя с собой.

У меня перехватывает дыхание, рот приоткрывается от шока. Взять меня с собой?

— Я все обдумал со всех сторон. Я не оставлю тебя здесь, когда Каратель может прийти за тобой. Когда за тобой могут явиться и другие. Пусть они не могут тебя убить, причинить боль они в силах. Мы найдем мою семью и сбежим. Уничтожим наши даны преданности. Найдем отряд мятежников и присоединимся к их борьбе. Но, Беа… — В его глазах читается печаль, когда он забирает выбившуюся прядь волос за мое ухо. — Я знаю, что ты никогда никому не желала зла. Но я не смогу жить с собой, если помогу тебе бежать, а проклятие снова захватит твой разум — и я не думаю, что ты сможешь. Если ты снова заблудишься в безумии и убьешь кого-то еще, даже против своей воли.

Стыд жжет в венах, и надежда, которую подарили его слова, испаряется за считанные секунды.

— Значит, ты бросишь меня здесь?

Мой самоконтроль трещит по швам, отчаяние просачивается в голос. Мое прошлое преследует меня вечно. Мои ошибки. И от них не скрыться, сколько ни искупай вину. Даже если бы я отдала все на свете, чтобы повернуть время вспять.

Он поднимает вторую руку, поддерживая мою голову, и стирает большим пальцем слезу со щеки.

— Нет, — произносит он с такой истовой силой, какой я от него никогда не слышала. — Я сказал, что не оставлю тебя, и я не шутил. Ничто из того, что ты могла бы сказать, не изменит моего отношения к тебе. Нет на свете таких слов, которые заставили бы меня увидеть в тебе кого-то еще, кроме той женщины, которую я знаю. Моя прекрасная, сильная, невероятно добрая пташка. Но чтобы защитить всех нас, я должен составить план, а для этого… — он всматривается в мое лицо, и в уголках его глаз залегли морщинки отчаянного напряжения, — мне нужно, чтобы ты вспомнила, что произошло в ту ночь, когда они погибли. Мне нужно, чтобы ты вспомнила всё до мельчайших деталей, иначе я не найду способ предотвратить это снова. Ты понимаешь меня?

Крики обрушиваются на меня все разом, звеня в черепной коробке, и пронзительный звук сопровождается невыносимой головной болью. Я закрываю глаза.

— Нет. — Я пытаюсь отстраниться, но он не позволяет. — Хватит! Я пыталась вспомнить. Ты же знаешь, я пыталась!

Паника подступает к горлу, душа меня. Топя меня. Я чувствую жар струящейся из носа крови, а боль в голове становится просто невыносимой.

— Я знаю, Беа. — Он опускает руку ниже, крепко перехватывая меня за предплечье. Мои глаза широко раскрываются, когда его хватка становится жестче. — Прости меня, — произносит он дрожащим голосом, и в сердце заползает липкий страх.

— Нет… — хриплю я, мир вокруг сужается до крошечной точки. Паника охватывает меня целиком, превращаясь в безумный хаос из криков и ужаса.

Глаза Бреннена блестят. Я понимаю: он еле сдерживает слезы. Этот сильный, уверенный в себе мужчина, который всегда держит свои эмоции под железным контролем, рушится прямо на глазах, и это зрелище едва не уничтожает меня.

— Mo chridhe, я должен это сделать. Я должен знать, повторится ли это. Я должен найти способ защитить всех. Мою семью. Жителей деревни. Тебя. — Он жмурится, морщась от боли, будто сама мысль о том, что мне может грозить опасность, причиняет ему физические страдания.

Даже сквозь панику я вижу это. Груз всего королевства, оседающий на его плечах. Пронизывающую до мозга костей ответственность — его абсолютную потребность поступать правильно для каждого, даже когда это невозможно. Ведь правда в том, что, как бы он ни старался этого не признавать, мне нет места в его мире. Не тогда, когда никто не может быть до конца уверен в безопасности рядом со мной за пределами этой лощины.

Мне хочется вырваться. Повернуться и побежать, потому что он не имеет права просить об этом. Возможно, я и говорила, что хочу узнать причину, и какая-то часть меня действительно этого жаждет, но на самом деле амнезия была для меня спасением. Единственным способом пережить последние шесть лет. Что, если я вспомню, как мои руки оборвали те невинные жизни, и пойму, что дело вовсе не в проклятии? Что, если я узнаю, что я и вправду то чудовище, каким меня считают все вокруг?

— Пожалуйста, не надо, — умоляю я. Хриплый, полный боли шепчущий звук.

Он крепко зажмуривается, губы искривляются в гримасе, словно он не выносит вида той боли, которую сейчас причиняет. Боли, о неизбежности которой прекрасно знает.

— Прости меня, прости… — срывается на хрип он, делая медленный, дрожащий вдох. — Ответь мне, Прачка: открой правду, которую я ищу.

Крючки проклятия мгновенно впиваются в мою кожу, и я судорожно втягиваю воздух от резкого укола боли. Губы Бреннена подрагивают в безмолвном извинении, когда он открывает глаза.

— Почему ты убила их, Беа?