60 БРЕННЕН

Беа не спит, когда я возвращаюсь.

Она садится в постели, едва я зарю в палатку, но у меня не хватает сил даже взглянуть на нее.

— Что сказал Гарольд?

Я не отвечаю, расстегивая перевязь меча и швыряя ее на землю.

Она приподнимается на коленях, чувствуя, что что-то не так, и от этого зрелища мне кажется, будто я вовсе не избавлялся от напряжения в паху всего несколько часов назад. Желание пылает так же ярко, как прежде. Даже хуже.

— Бреннен, что случилось? Ты в опасности?

Я горько усмехаюсь.

— Конечно, я в опасности. Ты в опасности. Эта проклятая Судьбами деревня в куда большей опасности, чем они могут себе представить!

Я закрываю глаза, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Что сказал Гарольд? — повторяет она, и я поворачиваюсь к ней. Ее глаза широко раскрыты, щеки порозовели, а в каждой черте лица читается неподдельная тревога.

Я качаю головой, не в силах говорить. В легких катастрофически не хватает воздуха.

— Бреннен, — шепчет она, — что бы там ни было, всё будет хорошо.

Мое сердце трескается пополам, потому что она ничего не понимает. Ничего из этого никогда не будет хорошо. Это просто невозможно.

— Он рассказал мне, как тебя убить, — хриплю я.

Беа вздрагивает, но шок держится на ее лице всего мгновение, прежде чем выражение вновь становится бесстрастным.

— Тогда ты должен радоваться, — спокойно произносит она, и меня воротит от того, в ее словах нет ни капли злости. Она действительно не винит меня за то, что мне предстоит сделать, и от этого всё становится только тяжелее.

Я не могу сдержать жестокий, полный неверия смешок, срывающийся с моих губ.

— Нет. Я не рад. Я не был рад с того самого дня, как ты убила тех людей. У меня не было ни единого дня покоя, — говорю я, опуская ладонь на лицо.

Мне кажется, будто я сдираю с себя кожу. Будто внутри меня прячется нечто, отчаянное жаждущее вырваться наружу, и ради этого оно готово разорвать мою плоть в клочья.

Ее глаза наполняются слезами.

— Прости, — шепчет она, но этого недостаточно.

— Мне нужно, чтобы ты вспомнила, почему ты это сделала, Беа.

Она качает головой, морщась от голосов и боли, которые неизменно приходят, стоит мне завести разговор о той ночи.

— Я уже говорила тебе. Я пыталась. Правда пыталась. Я хочу знать не меньше остальных. Ты ведь не можешь желать этого сильнее, чем я! Это моя история. Конечно же, я хочу знать, почему меня поглотило безумие!

— Хочешь? Так вспомни! — кричу я, и шесть лет накопившейся ярости вырываются наружу.

Потому что в этом и заключается суть, не так ли? Она хладнокровно убила Марсайли и всю ее семью. И тем не менее я хочу ее. Нуждаюсь в ней. Где-то в глубинах ее разума должно скрываться объяснение. Хоть какое-то оправдание, которое сделает всё это правильным.

Губа Беа подрагивает.

— Почему тебе так важно знать это «почему»? Почему всё должно сводиться к одному и тому же снова и снова? Разве мы недостаточно об этом говорили? Почему ты просто не можешь мне поверить? Я не хотела этого делать. Я не собиралась. Но это мои руки убили их. — Беа поднимает свои запачканные ладони. — Во мне надломилось что-то, Бреннен, но я не могу это назвать. В конце концов, я просто чудовище, каким все меня считают.

— Нет! — рычу я, делая шаг к ней. — В этом-то и проблема! Ты вовсе не чудовище! Ты добрая, сильная и хорошая. И всё же ты оборвала их жизни. Мне нужно знать почему.

Я почти умоляю, но мне плевать. Моя душа больше не может выносить того, как ее разрывают надвое эти чувства к Беа. Я не могу гореть к той, кто убил Марсайли, если нет причины, доказывающей, что это была не ее вина. Не думаю, что выживу, обитая в этой серой зоне.

— Почему тебя так заботит это «почему»? — Она поднимается на ноги, раскинув руки. — Это случилось. Этого не изменить. На этом всё.

— Нет, не на этом! Это никогда не закончится! — выкрикиваю я.

Мои легкие сжимаются, и в следующий миг я уже не могу сделать вдох.

— Почему нет? — кричит она в ответ.

— Потому что ты убила мою геалту! — реву я.

Беа вздрагивает, будто от пощечины, и воздух со свистом вырывается из ее легких. Она бледнеет, пока мой голос отражается эхом за пределами палатки и разносится по лощине, заставляя ее слышать мое признание снова, и снова, и снова — с каждым затихающим раскатом обвинений.

Эти слова повисают между нами, словно занесенное лезвие.

— Я… — Она сглатывает. — Я убила твою нареченную? — Ее голос ломается на последнем слове.

Мне не нужно отвечать.

— Кто она? Лесли?

Я качаю головой.

— Марсайли?

Я цепенею от того, как легко имя Марсайли слетает с губ Беа. Ее глаза наполняются слезами, руки отчаянно дрожат, когда она пытается их вытереть.

— Я убила твою невесту. Ты был так добр ко мне, а я убила… Прости.

Она поднимается на ноги, ссутулившись, когда из ее груди вырывается всхлип. Она борется со слезами, словно не имеет права на собственную боль. Ее взгляд стекленеет, уходя куда-то вглубь, будто меня здесь вовсе нет.

— Мне так жаль. Так, так… — Она прикусывает губу, обрывая новый всхлип, и выбегает из палатки в холодный снег.

Я опускаюсь на колени, пряча лицо в ладонях.

Мое тело дрожит от ярости. Ее так много, что я не знаю, куда деть эту злость. Должен ли я злиться на себя? На Беа? Наверное, оба мы заслужили это.

А может, никто из нас не виноват. Может быть, этот мир просто сломан, и в нем нет ни порядка, ни высшего смысла, в которые я всегда верил. Эта мысль тяжелым грузом оседает на моих плечах — мысль о том, что кодекс, по которому я прожил всю жизнь, мог быть ошибочным. А под ней таится трещина, которую, как мне начинает казаться, я уже никогда не смогу залатать.

Ведь если кто-то столь сострадательный, как Беа, способен на столь ужасную вещь, хорош ли вообще хоть кто-нибудь? Кто поручится, что мой собственный разум не сломается под таким напряжением? Что я не окажусь точно в таком же положении, как Беа, в какой-нибудь другой жизни?

Я не знаю, сколько времени проходит, но в конце концов огонь внутри меня выгорает, оставляя лишь уставшие угольки. Я поднимаюсь и выхожу из палатки.

— Беа, — начинаю я, но она лежит свернувшись калачиком на противоположном берегу, у самого края своей цепи. Ее тело уже припорошено тонким слоем снега, и мое сердце раскалывается окончательно.

— Вернись в палатку. Ты здесь замерзнешь! — кричу я, но она не отвечает.

Не двигается вовсе. Смесь тревоги и досады вспыхивает во мне, и желание броситься в ледяную воду, силой затащить ее обратно становится почти непреодолимым. Я сказал это не для того, чтобы причинить ей боль. Я вообще не собирался ей говорить, и мне так хочется подойти к ней. Извиниться.

Но как бы сильно я ни хотел этого, я не могу переплыть на другой берег без своего дана тепла.

Это убьет меня, а я боюсь, что моя смерть ляжет на плечи Беа еще более тяжким грузом, чем смерть Марсайли.

— Я не виню тебя, — кричу я в темноту. — Больше не виню, — добавляю я шепотом, который предназначен только мне.

Она по-прежнему не шевельнется.

— Заходи, когда будешь готова. Я буду здесь.

Но наступает утро, а другая половина постели так и остается пустой.