41 БЕА

— Кажется, снова мы одни, Лолли, — говорю я, вытягиваясь перед костром и наблюдая, как гигантский дракон пикирует на свой хребет. Она, конечно же, не отвечает, и тупой укол тоски оседает глубоко в животе.

Тишина теперь совсем не такая, как раньше. Даже в те дни, когда Бреннен игнорировал меня, я слышала, как он возится в своей палатке или шагает по камням. Теперь, когда его нет, лощина кажется слишком просторной и пустой. Гораздо более одинокой, чем прежде.

Ветер меняет направление, и я переворачиваюсь, готовясь к стирке, но река окрашивается в бурый цвет. В воздухе разливается запах болотного мирта, и мой желудок наполняется смесью ужаса и предвкушения.

Я готовлюсь к видению: мир кренится, в голове начинает кружиться, и вот я уже оказываюсь в лавке портного. На деревянных полках от пола до потолка лежат рулоны разноцветной ткани, в основном шерсть и лен всех мыслимых оттенков. Катушки с нитками разбросаны по рабочему столу рядом с ножницами и кусками мела. В комнате стоят три жутковато-голых манекена. Лавка пуста, если не считать мужчины, сидящего за прилавком.

Он тихонько напевает себе под нос мелодию, от которой у меня по коже бегут мурашки.

Дружба в избытке, и старые сказки звучат.

Давай расскажем друг другу свои, пока не упали мертвы.

Это может случиться в мгновение ока, в один миг.

Река заберет тебя, когда придет время умирать.

Песня не назовет час ее конца.

Пока ты живешь, может начаться новая.

Нить нельзя перерезать, если ее не видно.

Если я попрошу тебя, спрячешь ли ты мою?

Песня прерывается:

— О, здравствуйте. Я не слышал, как вы вошли, — говорит мужчина, откидываясь назад и с опаской глядя на меня. Он явно не понимает, как я внезапно здесь появилась — ни звука колокольчика, ни шагов, — но он не единственный, кто растерян.

Исчезают вовсе не мужчины. И все же он — единственный человек, которого я вижу.

— Здесь есть женщины? — спрашиваю я с тревожной ноткой в голосе. Я не знаю, сколько у меня здесь времени.

— Ага. Моя дочь. А почему вы спрашиваете?

— Ну… — я откашливаюсь, пытаясь придумать подходящее оправдание. — Я бы хотела ушить свое платье, но мне было бы спокойнее, если бы это сделала женщина.

Его глаза сужаются, но он встает, и на его лице проступает облегчение.

— Как знаете.

Как только он уходит, я бросаюсь за прилавок, лихорадочно пытаясь отыскать хоть что-то, что могло бы помочь завершить мое заклинание, но вокруг нет ничего полезного. Наперсток. Иголки с нитками. Немного денег.

— Я могу вам помочь? — резкий женский голос останавливает меня на полуслове, и я оборачиваюсь. — Или вы предпочитаете продолжать рыться в вещах моего отца?

— Простите. Я искала носовой платок. У меня начался приступ кашля, и… прошу прощения.

— Ну конечно, — говорит молодая женщина, и ее прищуренные глаза дают понять, что она не верит ни единому моему слову, пока я закрываю ящик и отступаю назад. Ее взгляд скользит по моему телу. — Отец сказал, что вы хотите ушить платье? По мне, так оно сидит идеально.

Я делаю шаг вперед, хватая ее за руки.

— Прошу тебя, выслушай меня, ты в опасности, — говорю я, оглядывая лавку в поисках того, что может стать причиной ее гибели, но не замечаю ничего подозрительного или опасного.

Женщина отступает назад, ее глаза широко раскрываются от страха. Она вырывает свои руки и прижимает их к груди.

— О чем вы говорите? Кто вы такая?

— Неважно, кто я. Ты в опасности. Тебе нужно бежать. Немедленно, и не оглядывайся.

— Вы меня пугаете, — говорит она, и ее губы дрожат.

Мне хочется ее встряхнуть. Беги! — кричит мой мозг.

— Прости, но ты должна бояться. Послушай меня. Я знаю, что это звучит безумно…

— Ваши руки… — произносит она, и ее глаза наполняются страхом. — Они в крови. Кто вы такая? Папа! — кричит она.

— Я — Прачка Реки Смерти, — произношу я, протягивая к ней руки.

Я стараюсь сделать голос как можно более зловещим. Пусть она меня боится. Может быть, страх заставит ее прислушаться. Я делаю шаг вперед.

— И если ты не хочешь, чтобы я стирала твою погребальную одежду, — я подаюсь ближе, обнажая зубы, — беги.

Я едва успеваю выговорить это слово, как меня с силой швыряет обратно к реке.

Мое сердце колотится, пока я оглядываюсь по сторонам, приходя в себя. Руки дрожат, дыхание сбивается на короткие всхлипы, и я смотрю вверх по течению, молясь.

Пожалуйста, пусть она меня послушает.

Пожалуйста, пусть она убежит.

Река затаивает дыхание, и я вместе с ней. Пять секунд. Потом десять.

Разве платье не должно было появиться к этому моменту, если женщина обречена? Сколько времени уходило в другие разы?

Река затихает, замедляет бег, и в груди задорно пузырится надежда.

Но налетевший порыв ветра приносит с собой желтое платье женщины, плывущее сверху. Я кричу от досады, но магия проклятия превращает мой крик в песню. Она яростно выдирается из горла, когда меня бросают на землю, и речное дно впивается в кожу на коленях. Это невыносимо больно, но магия, удерживающая меня на месте, не позволяет даже сместиться с ранений.

— Почему? — кричу я реке, даже когда мои пальцы начинают работать. Я осматриваю платье.

На нем нет крови.

— Пожалуйста, не забирай ее! — я представляю лицо женщины. Разве она меня не послушала? Не побежала? Или от того, что шло за ней, попросту невозможно было спастись?

Лолли рычит, и ее ярость отзывается в моей груди. Как и все остальные, эта смерть неправильна.

Проклятие отпускает меня, и я валюсь на землю, чувствуя, как сердце трескается надвое. Еще одно видение, и я не нашла то, что нужно для завершения заклинания, и не спала девушку. Я чувствую не просто грусть, а абсолютное поражение. Провал жжет кожу раскаленным клеймом.

Я смываю кровь с колен в воде, затем иду к палатке, где лежат мои бинты, и опускаюсь на спальник Бреннена, чтобы перевязать ссадины. Его запах окутывает меня — можжевельник, дым и железо, — и это немного успокаивает бешеный стук сердца. Бреннен где-то там, возможно, прямо сейчас рассказывает Карателю о происходящем. Всё это скоро закончится.

Эта мысль приносит утешение, но одновременно и ужас.

Теперь предел у этих видений будет, ведь Каратель наверняка не позволит продолжаться смертям, которые выходят из-под ее контроля. У меня нет выбора, кроме как найти последние два фрагмента заклинания до того, как она обнаружит убийцу этих женщин. Это мой единственный шанс освободиться из этой тюрьмы, не проведя еще столетие в поисках по карманам и не умерев от клинка Бреннена.

Я укрепляю свою решимость, кутаясь в нее, как в доспехи. В следующем видении я найду то, что нужно для разрушения этого проклятия, и одновременно отыщу способ помочь этим женщинам. Я положу конец своей роли во всем, что с ними происходит, чтобы уйти на покой с осознанием: я сделала всё возможное для искупления. Что даже несмотря на содеянное в прошлом, я по-прежнему остаюсь хорошим человеком.

Эта мысль утешает, словно тяжелый плащ, и вдруг меня одолевает жуткая усталость. Я ложусь, заворачиваясь в одеяла Бреннена. Кажется, в ткани еще сохранилось его тепло, и это странным образом успокаивает. Глаза наливаются тяжестью, и я поворачиваюсь набок, проваливаясь в сон. Всё это скоро закончится.

Бреннен позаботится об этом.