38 БРЕННЕН

Беа стоит посреди реки — ее новое платье промокло ниже колен. Она согнулась пополам, опустив руки в воду, а ее лицо скривилось от сосредоточения. Волосы перекинуты на одно плечо, кончики непокорных кудрей покачиваются на течении. Она выглядит нелепо, но в то же время… прекрасна.

Я ненавижу себя за эту мысль. За то, что замечаю, как солнце заставляет ее рыжие волосы сиять, а веснушки — ярче выделяться на коже. Как отражение воды делает ее серо-голубые глаза глубже самой реки.

— Голыми руками рыбу не поймаешь, — окликаю я ее, стараясь не замечать, как вздымается ее грудь при каждом размеренном, спокойном вдохе.

Она фыркает, но двигается только лицо. Тело остается совершенно неподвижным, готовым к броску.

— Тшш. Ты их спугнешь, — шипит она, следя глазами за длинным крапчатым силуэтом в воде. Троение подбирается ближе, проплывает мимо ее щиколотки, и она делает резкий выпад. Вода разлетается брызгами, когда она кренится вбок, а я подаюсь вперед, чтобы разглядеть лучше.

Она вскакивает, с победным видом удерживая обеими руками извивающуюся бурую форель высоко над головой.

— Что ты там говорил? — спрашивает она, расплываясь в широкой улыбке, а в глазах сверкает радость. Она подбирает речной камень и точным, сильным ударом бьет рыбу прямо за головой. Та мгновенно перестает сопротивляться — быстрая и безболезненная смерть.

Мои брови взлетают вверх в знак одобрения.

— Кто тебя этому научил?

— Сама научилась. Знаешь ли, у меня было достаточно времени на учебу. Ты удивишься, сколько усилий приложишь к ловле рыбы, когда из еды вокруг — одни колючие ягоды, — говорит она будничным тоном, подбирая еще несколько камней для осмотра.

— Я не про ловлю. Про то, как ее убивать.

Ее руки замирают.

— Мне вовсе не доставляет удовольствия ее убивать. Если ты об этом.

Стыд обжигает заднюю часть шеи.

— Нет. Я не говорил такого. Но большинство людей не додумались бы ударить ее позади глаз. Они бы просто дали ей задохнуться.

Беа качает головой, поднимая камень с острым краем.

— Мне не нравилось смотреть, как они борются за воздух. Выглядело мучительно. Пришлось потратить время, чтобы сообразить, но один точный удар показался самым быстрым и безболезненным способом.

— Да. Так и есть.

Она бредет к берегу, приподнимая юбку одной рукой и держа рыбу в другой.

— Выходит, ты поймала немало рыбы? Разве тебе обязательно есть? — спрашиваю я из любопытства.

Она пожав плечами.

— Вообще-то нет. Мое тело ведь не меняется, помнишь?

Я заставляю себя не опускать взгляд на влажную ткань, облепившую изгибы ее стройной фигуры.

Беа прикусывает губу, проводя острым камнем по брюху рыбы. Кровь сочится сквозь ее пальцы, когда она вытягивает внутренности, и у меня внутри всё переворачивается.

— На, — я делаю шаг вперед, протягивая руку.

— Я сама могу выпотрошить рыбу.

Она смотрит на меня сузившимися глазами, словно я ее оскорбляю, но я просто не могу вынести вида ее и без того перепачканных рук, покрытых свежей горячей кровью. Внутри всё сжимается, и я откашливаюсь.

— Я тоже умею, — бросаю я сухо.

Беа вздыхает и отдает рыбу, пожав плечами.

— Как знаешь.

Она поднимается, смывая кровь в воде, и мой пульс немного замедляется. Повернувшись ко мне спиной, она подбрасывает в костер еще дров.

Я заканчиваю потрошить рыбу и нанизываю ее на прут. Беа протягивает руку, когда я возвращаюсь к огню, но я прохожу мимо, усаживаясь со своей стороны пламени и удерживая рыбу над углями.

Она откидывается назад, изучая меня, пока я медленно вращаю прут.

— Не знала, что ты такой джентльмен, — произносит она с игривой усмешкой, и я прикусываю щеку изнутри. Она издевается надо мной. Она ведь прекрасно знает, что я никакой не джентльмен, ради богинь. Я здесь для того, чтобы убить ее.

Так почему же ты купил ей платье и собрал для ее постели мох? Почему ты жаришь ей рыбу?

Я ощетиниваюсь от собственных мыслей. Я веду себя так, как подобает мужчине — пленница перед тобой или нет.

Впервые я рад, что мой дан правды исчез. Ведь без него я могу хотя бы притвориться, будто не лгу самому себе.

— Дело вовсе не в том, чтобы быть джентльменом, — я медленно поворачиваю рыбу, пытаясь не обращать на нее внимания, но она подается вперед, сверля меня взглядом. Я сглатываю. — Я просто привык заботиться о людях, вот и всё.

Она скрещивает руки на коленях и кладет на них подбородок.

— Вот как? — спрашивает она, явно проявив живой интерес.

Я издаю неопределенный звук, не желая выкладывать о себе больше, чем необходимо.

— Ну же? И о ком же ты заботишься? — настаивает она, хотя выглядит немного нервной. Ее ноги постукивают по земле, а губы плотно сжаты. Думаю, она боится зайти слишком далеко. Боится, что я отступлю назад, разрушив то хрупкое понимание, что возникло между нами с тех пор, как я узнал: она не собиралась никого убивать. Должно быть, это такой соблазн — заполнить тишину разговором после стольких лет одиночества.

Я позволяю себе встретиться с ней взглядом и тут же жалею об этом. Она перестает постукивать ногами, а на ее лице появляется смущение. Она отводит глаза, делая вид, будто изучает собственный подол, и позволяет волосам упасть на лицо, чтобы скрыть румянец.

Мне не нравится, как этот румянец на ее щеках согревает мою грудь. От него в паху начинает покалывать.

Марсайли.

Ее имя обрушивается на меня с внезапной силой, и вина тут же подавляет любые зачатки желания в моей крови.

— Я старший из восьмерых, — говорю я, чувствуя необходимость переключиться на что-то другое.

Ее глаза загораются, а я тяжело вздыхаю.

— Мои родители умерли несколько лет назад, как раз когда родилась моя младшая сестренка. После этого я заботился о братьях и сестрой, пока моя тетя с дядей не переехали ближе, чтобы помочь. Саорси я вырастил практически сам.

Беа улыбается мне так лучезарно, что мне приходится отвести взгляд.

— Держу пари, ты чудесный брат. Представляю, как сильно братья и сестры скучают по тебе.

Горло сжимает от этого комплимента. Я представляю лицо Саорси. Ее пухлые щеки и крошечные ямочки на щеках.

— Не уверен насчет этого. Думаю, большинство из них считают меня слишком непреклонным. Я заставлял их всех заканчивать учебу. Не разрешал им проказничать.

Она смеется, и этот звук пронзает меня прямо между ребрами.

— Разве это так уж ужасно? Брат, который заботится о тебе настолько, что следит за твоей безопасностью и образованием. Ты ведь мог быть как тот муж, которого ты прогнал, Хамиш. Или мог вовсе о них не заботиться.

— Да, пожалуй. Но мои братья и сестры не похожи на меня. Они всегда говорили, что я слишком сурово смотрю на мир. Черное и белое, без каких-либо полутонов.

Она притворяется шокированной, широко раскрывая глаза и прижимая руку к сердцу.

— Да ну. Не может быть.

Я сдерживаю смешок.

— Ага. Они вечно ворчали, когда я наказывал их за проказы. Говорили: какая разница, до или после завтрака подоены коровы и ухожен ли сад.

Беа кивает, пока я говорю, вглядываясь в меня так напряженно, будто пытается заглянуть мне под кожу.

— Но я говорил им: есть правильное и неправильное. Если существуют правила, им нужно следовать, иначе мы ничем не лучше зверей, — произношу я, и часть привычного напряжения в груди немного отпускает. Словно если она поймет мои мотивы — не только в отношении нее, но и во всем остальном, — мне будет проще сделать то, что должно быть сделано.

Она откидывается назад, скрестив руки.

— Похоже, ты был создан для того, чтобы стать стражником. Они злились на тебя за это? За ту самую жесткость, о которой ты говоришь?

— Нет.

Я невольно улыбаюсь, представляя, как Саорси показывает мне язык, когда я заставил ее убираться за то, что она забросила работу по дому. Тогда она швырнула в меня пригоршню мыльной пены из таза. Всегда была озорной, даже когда я сердился.

— Думаю, мне бы хотелось, чтобы о ком-то заботились достаточно сильно, чтобы вырастить хорошим человеком. Может, если бы у меня было так…

Ее глаза туманится.

— Разве твои родители о тебе не заботились?

Она сглатывает, и ее ответная улыбка получается грустной.

— Мои родители погибли, когда мне было восемь. Меня некому было взять к себе, так что меня подбросили к Храму Ткачихи.

— Ты была посвящена ей? — спрашиваю я.

Беа качает головой.

— Нет. Раньше я носила печать Карателя. Хотя я всегда удивлялась, почему меня посвятили одной Судьбе, а оставили на попечение другой. У меня нет ответа.

— Кто же тебя вырастил? — спрашиваю я в растерянности.

Я никогда прежде не думал о Прачке как о ребенке. О ком-то с прошлым, о котором я абсолютно ничего не знаю.

— Не Ткачиха, если ты об этом. Меня отправили в приют, где жили другие дети без родителей. Большинство дней нам едва хватало еды. Но, полагаю, в каком-то смысле это подарило мне братьев и сестер. У меня была семья — пусть и без родителей. Когда нам исполнилось по пятнадцать, нас выставили за дверь, чтобы мы сами о себе заботились.

Мой мозг цепенеет от этой новой информации. Она страдала не просто этот последний век — она так жила практически всю свою жизнь.

— У тебя совсем нет счастливых воспоминаний? — спрашиваю я, чувствуя, как сжимается грудь.

Она отмахивается.

— Конечно, есть. Я подружилась с девочкой по имени Молли, и вместе мы добрались сюда, в Дальбасейл. Нас приняли. У меня был дом.

— Ты жила в деревне? — спрашиваю я, недоумевая, почему никто в городе мне об этом не говорил.

Рыба начинает дымиться, и я соображаю, что перестал ее поворачивать. Я переворачиваю тушку, следя за тем, чтобы она не подгорела.

— Да.

— Никто в городе мне этого не говорил.

В ее глазах вспыхивает печаль.

— Часть проклятия. Когда меня приговорили к этому месту, меня стерли из памяти всех остальных. Те люди, которые причинили мне боль… Они были друзьями. Людьми, о которых я заботилась. Людьми, которые заботились обо мне.

Я отшатываюсь от этой мысли. Быть жестоко преданным — это одно, но когда это делают те, кто некогда знал тебя? Это совершенно иной уровень мучений.

— И всё же я была счастлива. В Дальбасейле. Мы с Молли были не разлей вода.

Она улыбается.

— Она любила читать и была умна не по годам. Она могла назвать любое растение или цветок и подсказать, как приготовить из них лекарство. А еще был мужчина, который, как мне казалось, любил меня. Лиам. Он был добр и красив — красивее всех, кого я видела. У его семьи было ненамного больше, чем у меня, но это не имело значения.

— Ты любила его? — спрашиваю я.

Я понятия не имею, откуда берутся эти слова, но они срываются с губ — грубые и резкие.

— Ох, — смеется она, — мне так казалось. Но я была молода и бедна. Мне нечего было ему предложить. Через какое-то время он ушел к другой. К Молли, если честно.

Она вовсе не выглядит злой, когда говорит об этом.

— Да. Я знаю эту историю. О том, как ты была проклята здесь. Лиам ушел к твоей подруге, и ты захотела убить их за это.

Ее глаза широко раскрываются от изумления.

— Чего?

Я вздыхаю.

— Не прикидывайся удивленной. Разве не за это Судьбы приговорили тебя сюда? Ты затаила обиду на подругу. Жаждала мести. Мужчина, которого ты любила, ушел к другой, и когда ты увидела в реке платье подруги, то украла его, чтобы убить ее собственными руками. И ее любовника тоже.

Она качает головой, словно потеряв дар речи, и пальцами вцепляется в кожу на руках.

— Всё было совсем не так. Я стирала недалеко отсюда. Свою собственную одежду. В те дни мы все так делали. Мы привыкли к тому, что одежда появляется выше по течению. Река стирала вещи сама — еще до того, как меня прокляли. Мы знали, что трогать их нельзя. Но я узнала бордовое платье Молли и потеряла рассудок. Я схватила ее вещи, толком не соображая, что делаю, потому что не хотела, чтобы она умерла. И уж точно я не убивала Лиама.

Моя рука замирает, нанизанная на прут рыба едва не выскальзывает из пальцев. Я хмурюсь в растерянности. Каратель рассказывала вовсе не так. И в ее легенде об этом не было ни слова. Но неужели хоть что-то из того, что я узнал о Беа за время пребывания здесь, совпадает с ее историей?

Если говорить честно, правды в этом оказалось невероятно мало.

— Ты не убивала? — спрашиваю я, пристально вглядываясь в ее лицо в поисках хоть малейшего признака лжи или фальши.

— Конечно нет, — она яростно качает головой, явно оскорбленная моим вопросом. — Молли была моей лучшей подругой. Меня не волновало, что они с Лиамом полюбили друг друга. Полюбили по-настоящему. А не та глупая детская влюбленность, что была у меня к нему. Я искренне за них радовалась.

Ее слова идут вразрез как с рассказом Карателя, так и с ее собственными признаниями.

— Но ты же сама признавалась, что сделала это, — говорю я, чувствуя, как сжимается грудь, а во рту пересыхает.

Она качает головой.

— Нет. Я сказала, что убила жителей Венгача. Но Молли и Лиам? Нет. — Она снова качает головой. — Так вот что сказала Каратель? Что я забрала платье, чтобы убить ее сама? Что я убила их обоих?

Я смотрю на огонь, и мое молчание служит лучшим ответом. Лицо Беа омрачается.

— Я не понимаю. С чего бы ей так думать? — спрашивает она. — Всё это время я была уверена, что меня сослали сюда за то, что я вмешалась в ее магию.

У меня нет ответа на ее вопрос.

— Молли выжила? — спрашиваю я вместо этого.

Беа смотрит на реку, ее глаза заволакивает тусклая пелена.

— Нет. Я была глупо, раз думала, будто смогу ее спасти. Она умерла на следующий день. Я не знаю, была ли ее душа очищена. Принял ли ее Хранитель.

Ее губы опускаются, а в глазах вспыхивает боль.

— Лиам последовал за ней совсем скоро. Я виню себя в его смерти. Я плакала, пока стирала его вещи. Думаю, Каллех решила, что я все еще люблю его. Она хотела отнять у меня даже это.

Что-то сжимается в моем сердце, когда кусок ее истории разворачивается перед моим взором, словно капля крови в речных струях. Как же сильно исказился этот рассказ со временем? И почему Каратель ошибалась настолько?

— А ты сам… ты когда-нибудь кого-нибудь любил? — неожиданно спрашивает она.

Мышцы на моих плечах напрягаются, а ладонь начинает гореть. Я снова всматриваюсь в нее, пытаясь отыскать хоть намек на то, что ей уже известен мой ответ. Что я любил кого-то до безумия, и что именно она — или подобные ей — отняли ее у меня. Но этого нет. Я вижу лишь мягкое любопытство. Женщину, ищущую душевной связи.

— Я любил однажды, — произношу я, и каждое слово царапает горло осколками стекла.

Она улыбается мне, и я ненавижу то, как от этой улыбки подпрыгивает мое сердце.

— Это было чудесно? — мягко спрашивает она.

Я представляю улыбку Марсайли. Небольшую щелку между передними зубами. То, как ее глаза лучились, когда она смотрела на меня с большей любовью, чем я когда-либо заслуживал. Горло сжимается, и когда я снова обретаю голос, слова вырываются сдавленно.

— Да. Было.

Я снимаю рыбу с огня, поворачивая ее, чтобы убедиться, что она пропеклась.

— Ну и… что случилось? — продолжает допытываться она.

Я замираю на мгновение. Не зная, что ответить. Часть меня хочет закричать на нее, встряхнуть за плечи и выложить всё как есть: женщина, о которой я говорю, исчезла навсегда из-за ее обагрённых кровью рук. Мне хочется потребовать, чтобы она вспомнила, почему убила их. Чтобы заставила свой разум заполнить провалы в памяти.

Вместо этого я встаю и протягиваю ей рыбу.

— Всё кончилось, — бросаю я, доставая из кармана полувырезанную птицу и направляясь к своей палатке.

Грудь стягивает так сильно, что я едва могу дышать. Внутри меня бушует слишком много чувств. Жалость к этой женщине. Еще большая злость на нее. И ярость от того, что я вообще способен испытывать их одновременно.

— Подожди! — окликает меня Беа, когда я уже ныряю под полог, и вопреки собственному решению я останавливаюсь.

— Ты бы… — она колеблется, заправляя кудряшку за ухо. — Не хочешь разделить трапезу? Я так давно ни с кем не разделяла еду.

В ее выражении лица сквозит такая уязвимость, что у меня начинает ныть сердце, и меня вновь пронзает осознание: всё это неправильно.

Но горе, поселившееся в груди, жжет сильнее этой боли.

Должно же жечь.

Мой шрам пульсирует, напоминая: даже если бы я нашел способ забыть обо всем, оправдать то, что она совершила, мне всё равно придется убить ее. Я дал клятву собственной кровью, на ней держится сама моя душа, и я не могу ее нарушить. Не только потому, что этого заслуживает память Марсайли, но и потому, что я принес этот обет самой богине жизни и смерти.

— Не сегодня, — отрезаю я.

Ее лицо омрачается, и я едва не поворачиваю назад.

Едва не поворачиваю, но не позволяю себе этого.

Я смотрю строго перед собой, забираюсь внутрь и достаю листок пергамента с чернилами. На этот раз я записываю воспоминания о той ночи, когда умерла Марсайли. О ночи, навсегда изменившей мою жизнь. Я фиксирую каждую деталь до последнего штриха.

Кровь.

Пустой взгляд в глазах Марсайли.

И к тому моменту, когда я заканчиваю, мне почти начинает казаться, будто я по-прежнему хочу убить Прачку.