31 БЕА

Я только успеваю выпустить из пальцев крепкую коричневую рубашку, как река приходит в ярость, и я инстинктивно готовлюсь к тому, что должно произойти. В мгновение ока мир вокруг меня сдвигается с места, в голове мутится, а зрение заволакивает туманом, когда земля уходит из-под ног. Когда пелена рассеивается, я оказываюсь уже не у реки. Я стою под окном небольшого каменного коттеджа и смотрю, как женщина извлекает из очага нечто, похожее на пирог. Я делаю непроизвольный шаг вперед, чувствуя, как во рту собирается слюна. Живот издает жалобное урчание и сводится судорогой. На этот раз мне практически все равно, что я нахожусь внутри видения.

Соблазн еды слишком велик. Одного лишь аромата оказывается достаточно, чтобы заполнить пустоту внутри. Я подаюсь вперед, заглядывая в окно.

Женщина внутри удивительно хороша собой — с медовой кожей и теплыми карими глазами. Она распахивает створку, ставя пирог остывать, и в воздух взлетает ее песенка:

Хлеб в печи, а на окне — пирог,

Огонь в очаге убережет порог.

Верь, что всё вокруг застыло в тишине,

Только выше взлетишь — больней падать на дне.

Это та же самая мелодия, что я слышала во всех предыдущих видениях, и я делаю шаг ближе, пытаясь разобрать слова. Должна же быть какая-то причина у этой песни. Что-то, что связывает все видения воедино, но звучит она как простая застольная баллада. Песенка, которую я когда-то пела в другой жизни, собравшись с друзьями за кружкой доброго эля. Раздражение ворочается под ребрами, и я растираю грудь, пытаясь унять его.

Мое движение привлекает внимание женщины. Ее глаза встречаются с моими, и я замираю.

Я жду, что меня сейчас же утащит обратно к реке — как это всегда и происходит, едва тот, за кем я наблюдаю, замечает меня. Но этого не случается.

Дыхание застревает в горле. Неужели на этот раз все иначе? Мой взгляд мечется к деревьям, и на мгновение у меня мелькает мысль о бегстве. Может, на этот раз меня не вернут? Я делаю один нерешительный шаг.

— Ой, привет тебе, — говорит женщина, и я останавливаюсь, снова глядя на нее. В ее глазах плещется искреннее участие, а я невольно опускаю взгляд на свое платье — подол все еще сырой, а тонкая шерсть покрыта грязью. Она склоняет голову набок, с минуту разглядывая меня, и к моей шее приливает жгучая волна смущения.

— Ты голодна? — спрашивает она.

Одно лишь упоминание еды заставляет мой живот снова заурчать; я прижимаю к нему руку, чувствуя, как стыд и неловкость нарастают с новой силой.

— Я не могу…

— Ох, брось, — отмахивается она. — Заходи давай. Перекусишь со мной. Я тут немного увлеклась выпечкой, у меня столько всего, что я и половины съесть не смогу, как ни стараюсь. — Она исчезает из поля зрения, и секунду спустя входная дверь распахивается настежь. — Иди же, иди. Нечего холод в дом пускать.

Мои ноги движутся сами собой — ее доброжелательный голос звучит слишком хорошо, чтобы сопротивляться. Пряча за спиной испачканные руки, я переступаю порог. В ее доме тепло. И не только от печи — само убранство дышит любовью и заботой. На каминной полке лежит лента для хэндфастинга, а на столе стоят расписанные вручную вазы и подсвечники.

Я тревожно озираюсь по сторонам, выискивая хоть что-нибудь опасное. Хоть намек на то, что может причинить ей вред. Меньше всего на свете мне хочется стирать одежду этой женщины.

— Здесь кто-нибудь есть? — осторожно интересуюсь я.

— Ой, нет, — отмахивается она, направляясь к столу. — Только я.

Мое сердце падает куда-то в желудок, и я на секунду зажмуриваюсь, спасаясь от боли осознания: именно ее смерть мне предстоит омывать, когда это видение неизбежно подойдет к концу. Я сцепляю руки за спиной. Стоит ли мне сказать ей? Предупредить?

Нет, — быстро решаю я. Это была бы настоящая пытка — знать, что тебе суждено умереть. Но, может быть, если я пойму, что именно ее убьет, я смотрю суметь это предотвратить?

— Голодна? — спрашивает она, пододвигая ко мне большой кусок теплого хлеба с крупной солью и свежевзбитым маслом.

Я инстинктивно тянусь вперед: голод берет верх над здравым смыслом и над только что зародившимся планом. Ее глаза падают на мои руки.

Я замираю.

— Ты ранена? — спрашивает она, хмуря брови. Она делает шаг ближе, внимательно разглядывая мои пальцы.

Сердце колотится в груди.

— Нет. Я… — в голове вихрем проносятся мысли в поисках хоть какого-то объяснения. — Я красила нитки пару дней назад. Ярко-красной краской из ягод рябины. Похоже, она въелась в кожу.

Она понимающе улыбается, и уголки ее глаз покрываются лучиками морщинок.

— С каждым случается. Хотя… — она снова хмурится, наклоняясь ближе, — никогда не видела, чтобы краска оставляла такие следы.

Я неловко смеюсь и откусывающий кусок. Стоит мягкому, свежему хлебу коснуться языка, как я едва слышно стону от удовольствия.

Я стараюсь есть не спеша, вести себя вежливо, но дикий голод берет свое. Я отрываю зубами огромный кусок, а затем еще один.

— У тебя неприятности? — спрашивает она, прищурившись, и протягивает мне второй кусок.

Из-за набитого рта я не могу ответить и просто качаю головой.

— Значит, просто голодна? Что ж, с этим я могу помочь. И не только с этим, если хочешь, — говорит она. — Знаю, сейчас тяжелые времена для всех, особенно с приближением Эпохи. Может, Судьбы привели тебя сюда не просто так.

Она и понятия не имеет.

Я проглатываю еду.

— Я… эм… я просто прохожу мимо. Я здесь ненадолго, — бросаю я, бросая взгляд по ее уютной кухне. Ничего необычного, кроме… На столе лежит большой нож, и его острие опасно свисает с края. — Эм… спасибо за твою доброту, но можно я переложу этот нож в мойку? Я ужасно неловкая. Не хотелось бы на него упасть.

Она склоняет голову набок, оценивающе разглядывая меня, и я жду, что она велит мне убираться. Поймет, что на моих руках вовсе не краска, и что меня странно сильно тревожит этот злосчастный нож.

— Нож? — переспрашивает она, оборачиваясь. Ее лицо расслабляется. — Ты права. Опасно лежит, правда?

Она отодвигает его ровно так, как я просила, и я заставляю плечи опуститься.

— И все же подумай о том, чтобы остаться погостить, — продолжает она. — Моя сестра недавно вышла замуж. Родители уже ушли, и, если честно, мне частенько бывает одиноко. Я бы не отказалась от компании на какое-то время.

Я одариваю ее мягкой улыбкой и киваю. Я знаю, что не смогу остаться, но если бы это было возможно, пожалуй, это прекрасное место, чтобы спрятаться от всего мира.

— Что ж, — она хлопает в ладоши. — Давай-ка снимем с тебя эту мокрую одежду, — говорит она, направляясь к платяному шкафу. — Нельзя же мерзнуть в сыром платье, верно?

Стыд жжет мне щеки.

— У меня нет другой одежды, — говорю я, хотя все равно иду за ней, не переставая сканировать маленький домик в поисках скрытой угрозы.

Она отмахивается.

— У меня тут завелось немного монет, — говорит она, поднимая брови так, словно делится секретом. — Одного из наших повысили, и его семья делится удачей со всей деревней. Я потратила деньги на новые платья.

Она расправляет подол своего нежно-голубого наряда.

— Нравится?

— Очень красиво, — отвечаю я, оценивая богатство ткани. Это мой любимый цвет, почти лиловый, яркий и жизнерадостный.

— На прошлой неделе я сшила три штуки.

Она подходит к буфету и достает тяжелое зеленое шерстяное платье с золотой вышивкой по горловине и рукавам.

— Можешь забрать это, если хочешь. Мне оно так и не подошло.

Она протягивает его мне, и я беру вещь в руки. Сама не знаю, почему меня так поражает тяжесть ткани, опустившейся мне на ладони. Я ведь уже задевала стол в том видении с собакой. Касалась мужчины в паבе, но все равно каждый раз удивляюсь, когда меня тут же не утягивает обратно к реке.

— Уборная в конце коридора, — кивает она в сторону прохода.

Я направляюсь туда, но по пути останавливаюсь, чтобы отодвинуть тяжелое пресс-папье, оказавшееся слишком близко к краю каминной полки. Рядом стоит рамка с фотографией — мужчина и женщина с сияющими от счастья лицами. От этого зрелища начинает саднить сердце. Я аккуратно вешаю платье на спинку дивана и беру в руки снимок, чтобы рассмотреть его поближе.

— Ты сказала, что твоих родителей больше нет. Это они? — спрашиваю я, разглядывая маленькую овальную картинку. Пара выглядит невероятно влюбленной: их улыбки лучатся, а пальцы переплетены. В горле застревает ком. Я мысленно перебираю одежды, которые мне доводилось стирать, пытаясь отыскать в памяти их лица.

— Ага. Лучших родителей и сыскать нельзя было, — с грустью отзывается она. — Умерли пару лет назад. От тяжелой лихорадки.

— Я сочувств… — мир кренится, в голове мутится, и меня внезапно рывком утягивает назад к реке.

Я отшатываюсь, когда перед глазами вновь проступает моя долина. Лицо Бреннена оказывается пугающе близко — его глаза прожигают меня насквозь. Между нами всего один вдох; теперь отчетливее видна темная щетина, а едва заметный шрам над бровью натягивается от хмурого выражения лица. Его челюсть кажется еще массивнее, зелено-лесные глаза сияют ярче, а губы плотно сжаты в непреклонную линию.

На мгновение я забываю, как дышать.

Он трясет меня за плечи, и кожа горит там, где его пальцы касаются ткани, укутывающей мои руки.

Грязная, белая ткань.

Реальность тяжелым камнем оседает в груди, сердце падает. Я знала, что меня вернут сюда, но как же приятно было хоть ненадолго поговорить с тем, кто меня не ненавидит. Разделить с кем-то трапезу.

— Это снова случилось, да? — спрашивает Бреннен, и я киваю, чувствуя, как горло перехватывает от подступивших эмоций.

— Ты вся задеревенела, а потом глаза затуманились. Как в тот раз. Ты что-то видела, верно?

В животе порхают нервные бабочки, но я снова киваю. Скрывать больше нет смысла.

— Я была в чьем-то доме, и она накормила меня хлебом. Подарила чистую одежду, — мой голос срывается на последнем слове. Не потому, что мне жалко потерянного платья, а из-за утраченного чувства собственного достоинства, которое оно мне дарило. Эта девушка увидела во мне человека. Не монстра. Не Прачку. Просто заблудшую душу, нуждающуюся в доброте.

— Ты можешь взаимодействовать с тем, что внутри видений? Почему ты не сказала… Погоди. Что это у тебя в руках? — спрашивает он, и я смотрю вниз.

Я резко втягиваю воздух и подвигаюсь ближе к костру, чтобы разглядеть портрет в дрожащем пламени.

Грудь окатывает волной шока. Как это возможно?

— Я держала его, когда меня выдернуло обратно. Девушка, которую я видела… Это ее родители, — я тру лоб. — Я не понимаю. Меня что, не было здесь? Я правда уходила?

Его брови сходятся на переносице.

— Нет. Ты все время была здесь. По крайней мере, твое тело. Но разум? Твой разум находился где-то совсем в другом месте. — Он протягивает руку. — Можно?

Волна удивления накрывает меня из-за того, как вежливо он попросил, вместо того чтобы приказать. Это не было требованием, и хотя я уверена, что в случае отказа он бы всё равно отобрал вещицу силой, сама иллюзия обладания правом голоса опьяняет.

Аккуратно, стараясь не задеть его кожу, я передаю портрет.

— Она упоминала сестру.

От этих слов сердце начинает саднить, а взгляд невольно устремляется вверх по течению. Что, если дело было вовсе не в ноже? Или не в пресс-папье?

Но что, если я действительно всё исправила и спасла ее?

Пальцы Бреннена скользят по стеклу, и я замечаю, как меняется его поведение. Глаза сужаются, а осанка становится жесткой.

— Женщина, которую ты видела. Опиши ее для меня.

На этот раз его слова звучат требовательно.

Я всматриваюсь в его лицо.

— У нее была добрая улыбка. Карие глаза и волосы. Она подарила мне зеленое платье и сказала, что ее родители умерли пару лет назад.

— Зеленое платье… На нем была золотая вышивка?

Я замираю.

— Откуда ты можешь это знать?

Бреннен закрывает глаза.

— Бетти. Ее зовут Бетти, а ее сестру — Лиллиан. Они из моей деревни. Это ее родители. Она всегда носила это платье. Она… ей суждено умереть? — спрашивает он, и я ненавижу ту боль, что проступает в его глазах.

Но где-то внутри меня вспыхивает искра надежды. Мой взгляд снова падает на реку. Ее одежды еще не появились. Неужели мне удалось прервать рок? Удалось убрать то, что должно было оборвать ее жизнь? Я лучше кого-либо знаю, что предначертанную судьбой смерть не отменить, но такую?.. Может быть.

Словно насмехаясь надо мной, на воде показываются одежды. Нежно-голубое платье, совершенно новое.

Я закрываю глаза и падаю на колени. Тоска сжимает сердце тисками, оставляя синяки.

— Прости меня, Бетти, — шепчу я, принимая вещи. У меня нет другого выбора, а ее добрая душа заслуживает чистого ухода.

И все же… как она погибнет? Что еще могло стать причиной, если не нож и не тяжелое пресс-папье? Она не могла подхватить смертельную болезнь за столь короткий срок, да и ничего опасного в том доме я не видела. Разве что излишняя доверчивость… Вдруг после моего ухода кто-то пришел к ней? Надеюсь, что нет.

Я качаю головой, чувствуя, как вина вплетается между ребрами, словно колючая проволока. Может, дело было в огне? Я ведь не проверила, насколько хорошо контролировалось пламя. Вдруг что-то находилось слишком близко к очагу?

Мой голос звучит напряженно, когда я затягиваю погребальную песню. Он становится еще тоньше, когда я отпускаю платье, окунаю пальцы в речную воду и касаюсь груди, губ и лба.

— Пусть Хранитель приветствует ее, Проводник направит, а Судья явит ей свое милосердие, — шепчу я.

Я на мгновение опускаю голову, собираясь с силами, пытаясь справиться с паникой и слезами, оставшимися после видения. Привыкну ли я когда-нибудь не просто видеть смерти тех, кого омываю, но и узнавать их жизни?

Когда я поворачиваюсь к Бреннену, в его глазах читается недоверие.

— Бетти была хорошей девчонкой. Доброй. Почему именно она?

Я качаю головой.

— Если бы я знала.

— Скажи мне правду. Ты понимаешь, что здесь происходит? Знаешь больше, чем говоришь? — спрашивает он.

— Что происходит? — недоумеваю я. Он ведь видел мое предыдущее видение, когда я едва не задохнулась от горя, глядя на мать, целующую ребенка.

Он вскидывает руки.

— Откуда мне знать. Кто-то перекраивает нити. Чужие нити. Почему эти смерти другие? Это ты во всем виновата?

Я скрещиваю руки на груди.

— О чем ты вообще говоришь? Я ничего не делала ни с чьими нитями. Ни со своими, ни с чужими, — бросаю я, расправляя плечи. Я не стану сжиматься под его гневом. Не теперь. И не тогда, когда я ни в чем не виновата.

Он запускает пальцы в волосы и качает головой.

— Каждый раз, когда мне начинает казаться… — он резко осекается, кривит губы в усмешке и наклоняется, заглядывая мне прямо в глаза. — Если ты не вмешивалась в нити, почему твою нить невозможно оборвать?

Я замираю, и мое сердце пропускает удар. Воздух со свистом вырывается из легких, и я жадно заглатываю его ртом.

— Мою… что? — он играет со мной, подкидывая надежду на спасение от гнева Судеб.

— Твою нить не смогли перерезать.

— Как такое возможно? — спрашиваю я, чувствуя, как срывается голос. Я инстинктивно прижимаю руку к тому месту, где прячется мой дан бессмертия. Если Судьбы не даровали мне это в качестве наказания, то кто?

На его лице отражается искренний шок: широко раскрытые глаза и приоткрытый рот выдают его удивление не меньше моего.

— Ты действительно не знала, — произносит он почти беззвучно.

— Нет, — шепчу я едва слышно. — Ты хочешь сказать, что Ткачиха пыталась? Что она пыталась убить меня, но у нее не вышло?

Он изучает меня, вглядываясь в каждый дюйм моего лица, словно выискивая малейший намек на ложь.

— Да, — наконец произносит он, и его челюсть напрягается.

Мои легкие сжимаются, дыхание становится поверхностным. Мне начинает казаться, будто меня заживо погребают под толщей земли: приходит жуткое осознание, что меня прокляли здесь не потому, что Судьбы желали вечных мук для моего наказания, а просто потому, что они не смогли меня убить.

— Вот зачем я здесь, — продолжает он. — Узнать, почему тебя нельзя прикончить. Исправить это…

— И убить меня, — заканчиваю я за него.

Эти слова вызывают странный, болезненный толчок в крови. Я хочу мирного конца. Но смерть от острия его меча — это худшее, чего можно пожелать.

Я отмахиваюсь от этой мысли.

— Я ничего не знаю ни о каких нитях. Я же говорила: Ткачиха просто издевается надо мной своими видениями.

Его брови сходятся на переносице.

— Нет, не думаю, что дело в этом. Если бы она знала, что ты покидаешь эту долину, пусть даже в мыслях… — он поднимается на ноги, и его гнев превращается в прагматичное стремление разложить всю информацию по полочкам, убрать каждую деталь в нужную коробочку. — Как ты покидаешь долину? Как тебе удалось очутиться в доме Бетти и при этом остаться здесь? И как ты умудрилась принести оттуда фотографию?

Я смотрю на портрет в его руках. Лучше бы я вообще не трогала его — не теперь, когда из-за этого он снова начал во мне сомневаться. Хотя в одном он прав. Ткачихе бы не понравилось, что я ускользаю из этой цепи пусть даже на несколько минут. Что меня угостили хлебом. Проявили доброту.

Неужели моя цель — спасать этих людей до того, как они умрут? В этом ли смысл видений? Должно быть, да. Способ доказать, что мое сердце действительно изменилось.

— Я не знаю. Я не понимаю, как я могу находиться здесь и в то же время в другом месте, как они могут меня видеть или как я могу взаимодействовать с их миром. Но видения стали повторяться всё чаще. Вода мутнеет, реку начинает штормить, и меня уносит прочь. Раньше я никогда не могла взаимодействовать с теми, кого видела. По крайней мере, не так. Не дольше нескольких секунд. Обычно меня возвращало назад так быстро, что я просто не успевала ничем им помочь.

Бреннен трет лоб, глядя на портрет.

— Ты уверена, что она умрет?

Я киваю, и вина снова режет по живому. Если моя задача — спасать их, значит, я опять потерпела поражение.

— Если ее душа еще не внизу, то скоро окажется там. Стоит появиться одеждам, времени почти не остается.

Плечи Бреннена распрямляются, маска самообладания возвращается на его лицо.

— Я прослежу, чтобы это вернулось к ее сестре.

Он делает шаг к своей палатке, но останавливается. Его кадык дергается, выдавая брешь в напускном равнодушии.

— Как это случится?

— Я не знаю, — качаю головой я. — Я не вижу их смертей, но, кажется, это может быть пожар. Ничего другого, что могло бы ее убить, я там не заметила.

К моему удивлению, он не уходит в палатку, а возвращается и садится рядом, на этот раз чуть ближе. Его взгляд скользит по моей коже, и сердце начинает биться чаще. Он всматривается в мое лицо так пристально, будто считает мои веснушки.

— Расскажешь еще? О видениях? — спрашивает он, и меня снова поражает то, как он просит об информации, а не требует ее.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли в кучу.

— Видения… они другие. Обычно, когда я стираю одежды умирающих, в моей голове всплывает лицо, и я точно знаю, как этот человек погибнет. Но когда река гневается и меня уносит, я больше не здесь. Я оказываюсь в чьем-то доме или в таверне. На холме. Я никогда не вижу чью-то смерть. Я не вижу горя. Я вижу жизнь и счастье.

Он смотрит на огонь, взвешивая каждое слово.

— Бетти была счастлива перед смертью?

Я приподнимаю брови, удивленная тем, что его интересует не только логика видений и то, как они могут помочь ему в его миссии.

— Да. Очень.

Бреннен рассеянно кивает, но мысли его явно витают где-то далеко.

— Она как раз пекла пирог.

Бреннен тихо хмыкает.

— На нее похоже.

Он встречается со мной взглядом.

— Пусть Хранитель приветствует ее.

Я перевожу взгляд на Загробный мир, вглядываясь в иссиня-черную мглу. Туман клубится сильнее обычного, снова словно бы тревожась.

— Пусть Хранитель приветствует ее, — повторяю я за ним, опуская пальцы в воду и касаясь груди.

Меня пробирает дрожь, но благодаря дану тепла это уже не от холода.