30 БЕА

Я откидываюсь назад, чувствуя, как вода наконец отступает, и прижимаюсь щекой к илистому речному берегу. Слишком темно, чтобы проверять вещи под подушкой — луна скрыта за плотными, тяжелыми тучами. Вместо этого я провожу пальцами по участку кожи, где теперь обосновался подаренный даном жар, отзывающийся легким покалыванием. Это незнакомое мне чувство сытости и уюта укутывает меня, словно тяжелый плащ. Я забываю о том, что насквозь мокрая, забываю о боли в лодыжке и закрываю глаза, чувствуя, как усталость одолевает тело.

Но вместе с этим приятным теплом в животе неотступно гложет ужасное чувство вины. Я не имею права наслаждаться отсутствием холода. Не тогда, когда Бреннен так рисковал, вытаскивая меня. Я снова обокрала его, пусть даже и случайно. Мерзнет ли он сейчас в своей палатке? Наверняка да, учитывая, как сильно он отвык от холода.

С тяжелым вздохом я заталкиваю вину как можно глубже. Я не могу вернуть ему его дан точно так же, как не могу изменить свое прошлое, а убиваться из-за незаслуженного стыда все равно ни к чему.

Я закрываю глаза и едва успеваю погрузиться в дрему, как меня заставляет проснуться знакомое покалывание — волоски на руках встают дыбом. Слышится глухой стон. Со стороны Загробного мира доносится содрогание. Вибрация прокалывает землю, пробегает по моему телу, и я уже не понимаю, дрожит ли сама земля или я вместе с ней. Я приподнимаюсь, подавшись вперед, и вглядываюсь в черную пелену.

Стон затихает, но жуткое предчувствие не рассеивается. Загробный мир пульсирует, извиваясь так, будто его что-то тревожит, а его длинные черные щупальца тянутся дальше обычного. Туман редеет по мере того, как растягивается, и в нем что-то проступает. Силуэт — высокий и худой.

Даже дан тепла не может остановить кровь, стынущую в жилах.

В тумане Загробного мира неподвижно стоит фигура и смотрит на меня. Ее взгляд вонзается в мою кожу — острый и намеренный.

Уж не Хранитель ли это пришел забрать меня? Позволить мне пройти через его враги? Или богиня любви и безумия вернулась со своими крадеными песнями и бессмысленными предупреждениями?

Я бросаю взгляд на палатку Бреннена, втайне желая, чтобы он появился. Разве он не слышал этот стон и не чувствовал, как дрожит само царство? Я могла бы закричать, позвать его, но что тогда сделает эта фигура?

Когда я смотрю назад, скребя по сусекам души в поисках хоть капли мужества, чтобы потребовать ответа, фигура исчезает.

Я моргаю, протирая глаза и вглядываясь в темноту, но все вокруг такое, каким и должно быть. Я абсолютно одна. Никаких фигур, стоящих в тумане. Никаких пульсирующих, извивающихся теней.

Я снова ложусь, продолжая следить за Загробным миром. Неужели мое воображение снова разыгралось? Это было бы не впервой — сколько раз мне чудилось, что кто-то приближается, а из кустов выскакивал всего лишь кролик или лиса.

Стряхнув с себя наваждение, я пытаюсь прогнать этот образ из головы, стереть с кожи ощущение чужого взгляда, но сон не идет. Мое тело слишком напряжено, вслушиваясь в любой шорох, выискивая признаки того, что что-то не так.

Я смотрю в ночь, ищу очертания до тех пор, пока над грядой не показываются первые проблески рассвета. И лишь когда небо окрашивается в мягкий, успокаивающий розовый цвет, мне удается расслабиться. При дневном свете я чувствую себя полной дурой. За целое столетие я ни разу не видела живого человека в Загробном мире, да и вряд ли смертный смог бы выжить, прикоснувшись к черному туману. Я просто устала после наводнения. После утопления, к тому же я почти ничего не ела. Не говоря уже о том, что нахожусь на взводе с самого появления Бреннена. Вот почему мне везде мерещатся всякие ужасы. Не более того.

Легко отыскивать монстров во тьме, когда ты сам — один из них.

Я бросаю взгляд через плечо. Бреннен не показывался из палатки с тех пор, как укрылся там от бури прошлой ночью, но я физически ощущаю его раздражение, испускаемое сквозь брезент. Дождь перестал всего час назад. И хотя он, скорее всего, сух, а я до сих пор насквозь промокла, пожалуй, я — единственная из нас двоих, кому вовсе не холодно.

Я вытягиваю руки, пока рассвет продолжает заливать долину, и при достаточном для видимости свете наконец сдвигаюсь с каменной подушки. Бреннен, должно быть, счел меня сумасшедшей за то, что я осталась в воде, но облегчение, которое я испытала, обнаружив камень на месте, было самым сладким чувством за долгое-долгое время.

Я бы предпочла утонуть сотню раз, чем потерять элементы для своего заклинания. Даже если я пока не знаю, как и когда их применю, я потратила столько времени на поиски каждой вещицы, что одна мысль о необходимости начинать все сначала приводит меня в ужас. Я отодвигаю камень в сторону, разрываю грязь пальцами, и мое облегчение лишь усиливается, когда я нахожу свои сокровища ровно там, где они и должны быть. Тростниковую свирель, траурную брошь и змеиный камень. Они мокрые и залеплены грязью, но все же на месте.

Из палатки доносится шорох, и я торопливо засыпаю землей свои сокровища, возвращая подушку на место. Из-под рукава на запястье выглядывает вспышка черного, и мое сердце пропускает удар. Я оттягиваю ткань, чтобы рассмотреть получше. Семь изогнутых волн смотрят на меня — примерно с большой палец величиной. Еще один дан.

Дан правды Бреннена.

Мое сердце падает в грудь. Теперь он станет доверять мне еще меньше, лишившись утешения своей магии. И это как раз тогда, когда мне показалось, будто мы начали приходить к какому-то взаимопониманию.

Я торопливо закатываю рукава, осматривая каждый дюйм рук в поисках других, а затем опускаюсь на ноги. Я замираю. На икре красуется дан. Память.

Я шарю руками по торсу. Там притаились еще два дана — один на ребрах, угловатый и резкий: меткость оружия. Другой на плече, расползающийся по ключице — тепло, текучее и мягкое. Жидкий страх разливается по желудку. За дан тепла я не могу не чувствовать благодарности, но забрать так много…

Вина снова поднимает свою безобразную голову, горячая и тяжелая. Рациональная часть моего разума понимает, что в этом нет моей вины, но моему телу плевать. Я обокрала Бреннена в тот момент, когда он рисковал своей жизнью, чтобы спасти меня.

Если не от смерти, то по крайней мере от часов агонии. Это далеко не первый раз, когда я тону, но один из самых неприятных способов умереть — вернее, не умереть, — когда твое тело борется за кислород, а легкие горят до тех пор, пока ты не теряешь сознание.

Я опускаю рукав как раз в тот момент, когда из проема палатки появляется Бреннен.

Его волосы все еще влажные, волнистые и растрепанные, падают на глаза. Толстое одеяло, запахнутое на плечах, делает его еще крупнее, чем обычно, приковывая к нему все внимание. Даже укутанным в ткань, его мускулистое телосложение слишком очевидно, но вместо страха я ощущаю к нему интерес, которого, пожалуй, быть не должно. Напряжение в его челюсти. Пальцы, сжимающие края одеяла. Подъем и падение груди при каждом вдохе.

От него волнами исходит разочарование, но в нем нет ни капли злости.

— Ты в порядке? — осторожно спрашиваю я. Это все, что приходит в голову. Я жду сердитой отповеди. Обвинений. Мысленно готовлюсь к резким словам.

— Буду в порядке, — ворчит он. — Хотя придется идти в деревню за новыми одеялами. За теплой одеждой. — Он смотрит на то место, где до вчерашнего вечера горел костер, залитый ночным дождем. — Лучше бы ты забрала какой-нибудь другой, — бросает он с легкой дрожью в голосе.

— Я не хотела…

— Я знаю, — отвечает он, встречаясь со мной взглядом, и ударная волна шока прокатывается по телу. — Похоже, на этот раз вышло четыре дана.

— Я попытаюсь вернуть их, если хочешь. То есть, я понятия не имею как, но…

Он поднимает руки, прерывая мой сбивчивый бормотание.

— Не думаю, что ты сможешь, а рисковать и терять больше я не намерен. На этом закончим, — бросает он, направляясь к Сейбл, которая щиплет вереск у самой кромки леса. Мое удивление перерастает в полное неверие. Он действительно не сердится на меня за то, что я забрала его магию.

Он не произносит ни слова, взбирается в седло и исчезает в направлении деревни — полагаю, чтобы раздобыть те самые теплые вещи.

Я благодарна судьбе за то, что у него есть такой выбор. Роскошь, которой у меня никогда не было, ведь я слишком хорошо знаю, что происходит дальше.

После первого ливня всегда приходит холод. Такой холод, который пробирает до самых костей. Холод, способный убить тебя — если бы ты только была смертна.

Я даже рада случившейся буре, когда бреду вдоль берега реки. Паводок принес в долину самые разные обломки, и теперь в пределах досягаемости моей цепи обнаружилось больше зрелого мха, чем я видела за долгое-долгое время.

И пусть температура воздуха продолжает падать весь день, в небе светит солнце, и на душе становится так легко, будто наста Хогманай — праздник, полный подарков и доброй удачи. Я собираю каждый пучок, какой только удается найти, а заодно и хворост для костра. Огонь, который Бреннен так тщательно поддерживал, погас под дождем, но с моим даном тепла я вполне смогла бы сфокусировать жар так, чтобы высечь искру.

Пока я работаю, над головой кружит Лолли, и ее рокот звучит как мелодия, исцеляющая душу.

— Я сама в это не верю, — говорю я ей, подбирая палку за палкой.

К тому времени, как я заканчиваю, а тело начинает ныть от усталости, возле моего спального места вырастает двухфутовая стопка дров. Этого хватит на пару дней, если не больше. Я поднимаю несколько веток, все еще слегка влажных от дождя.

Мой дан тепла оживает, угадав мое намерение, и ладони наливаются жаром.

Палка в моей руке начинает дымиться, влага испаряется, пока древесина не становится почти хрупкой. Я смеюсь, и радость распускается в груди пузырьками воздуха, совсем как на речных перекатах. Я проделываю то же самое с еще несколькими ветками, а затем складываю их в кучу. Сосредоточившись на хворосте, я мысленно приказываю им вспыхнуть, но ничего не происходит.

Я закусываю губу, опускаю ладони на связку, но все без толку. Разочарованная, я опускаюсь на пятки. Даны должны становиться частью тебя — действовать на интуитивном уровне. В этом вся суть магии. Тебя не нужно учить ими пользоваться. Но, возможно, все иначе из-за того, что они достались мне не по воле Судеб, а были украдены у законного владельца?

Порыв ветра треплет мои волосы у лица, но меня даже не знобит. Вместо этого я прислушиваюсь к нему, позволяя стихии вести тело вперед, словно я склонилась в молитве. Кожа покрывается мурашками, когда в голову приходит идея — мысль падает в сознание, как камешек в воду.

Я поднимаю подбородок, делаю глубокий вдох и, прицелившись к основанию хвороста, дую. Мягко. Нерешительно.

Вспыхивает искра, и тонкие ветки цепляются за нее. Огонь мгновенно разгорается, озаряя мою улыбку оранжевым светом. До темноты еще далеко, но сумерки не заставят себя ждать. Бреннен вернется до наступления ночи, и тогда я смогу предложить ему хотя бы это. Хоть какое-то тепло в знак извинения за то, что украла принадлежавшее ему по праву.

Вскоре долину оглашает стук копыт, и из-за поворота появляется Бреннен с полными седельными сумками. На нем надето толстое суконное пальтишко, но даже под этой одеждой угадываются очертания его широких плеч и рельефных рук.

У меня внутри все сжимается, щеки горят, и я поспешно отвожу взгляд. Что со мной не так? Несколько дней рядом с мужчиной в моей долине — и я внезапно растеряла все остатки здравого смысла?

Он снимает седельные сумки и седло, угощая Сейбл несколькими кусочками сахара. У меня во рту мгновенно слюнки текут, пока лошадь хрустит ими, а Бреннен ласково гладит ее по морде. Стыд и неловкость жгучим пламенем разливаются в животе.

Я завидую лошади.

— Смотрю, ты зря времени не теряла, пустила в ход мой дан, — ворчит Бреннен, явно раздраженный холодом. — Хотя, по правде говоря, он тебе и не нужен. Магия и так будет согревать тебя — с даном или без.

— Я… эм… — заикаюсь я, чувствуя необъяснимую неловкость. — Ну… это приятно. Я мерзла уже очень долгое время. Но вообще-то я развела его для тебя. — Мой румянец расползается по шее, и я отворачиваюсь, пытаясь скрыться от его взгляда. — Погода портится, и к ночи станет еще холоднее.

— Я справлюсь, — упрямо бросает он, неизменно твердолобый, доставая из сумы еще одно одеяло.

Я вздыхаю.

— Разве не глупо упрямиться и мерзнуть безо всякой причины? — спрашиваю я, но он демонстративно игнорирует меня.

Я наблюдаю за тем, как он распаковывает вещи — движения у него скованные и напряженные. Его разочарование ощущается почти физически, словно клубок змей в груди, и я растираю ребра ладонью, пытаясь унять это тягостное чувство. Он не смотрит на меня и нарочно держится вне досягаемости моей цепи.

— В чем дело? Боишься, что я тебя подожгу? — поддразниваю я. Бреннен замирает, судорожно вцепившись в одеяло.

— Скорее боюсь, что ты утащишь еще пару данов, если я подойду слишком близко.

Я протягиваю руки к огню, наслаждаясь теплом.

— Ох, замолчи. Я уже столько раз подходила достаточно близко, чтобы коснуться тебя, и ничего подобного не делала. Это ты почему-то не можешь удержаться от того, чтобы не прикоснуться ко мне, — бросаю я с дразнящей ухмылкой. Жилка на челюсти Бреннена дергается.

— Как по-твоему, почему магия переходит к тебе именно от моих прикосновений? — спрашивает он, застигнув меня врасплох.

Я улыбаюсь, радуясь тому, что он наконец ведет со мной нормальный разговор, не обвиняя ни в чем ужасном.

— О, это прекрасный вопрос. Может, ты подсознательно хотел поделиться ими со мной?

Он фыркает.

— Последнее, чего я хочу, — это лишаться магии, а уж тем более делиться ею с тобой.

Я закатываю глаза.

— Я уже говорила тебе столько раз: можешь попытаться забрать их обратно.

Он скрещивает руки на груди и наконец смотришь на меня.

— Ты и правда отдала бы мне то тепло, которого не чувствовала целое столетие?

Мои губы трогает легкая улыбка.

— Ну, я развела для тебя костер. Надеюсь, если бы я вернула тебе дан, ты ответил бы тем же.

Языки пламени взмывают вверх и весело потрескивают, словно соглашаясь со мной.

Облака закрывают солнце, и температура падает еще сильнее. Бреннен вздрагивает от холода, разворачивает одеяло и кутается в него.

— Ради Судеб, ты упрям как баран. Можешь подойти ближе. Я не собираюсь тебя убивать. И даны твои забирать не буду. Я посижу по свою сторону костра, как хорошая послушная девочка… то есть, ладно, посижу тихо и буду держать руки при себе. Обещаю.

Бреннен долго изучает меня, неподвижный как статуя, сдвинув брови к переносице.

Ветер зовет, и я с вздохом поднимаюсь на ноги, чтобы приняться за стирку одежды человека, которому суждено погибнуть в драке. Я опускаю руки в ледяную воду, но не чувствую ее холода. Ощущения непередаваемы. Дар богини — меня почти непреодолимо тянет нырнуть в самую глубь реки, проверить, насколько далеко простирается сила этого дана. Но я все еще не ела, и сил почти не осталось.

Завтра, — говорю я себе. Завтра я искупаюсь. Неспешно, не дрожа от холода. Поймаю рыбу и запеку ее на костре. От одной этой мысли сердце радостно екает. Река успокаивается, и я шепчу молитву Троице Пути, отпуская одежды плыть по течению.

Когда я поворачиваюсь обратно, Бреннен сидит у костра, а его суровые черты лица освещены танцующими языками пламени. Он пристально следит за мной, пока я возвращаюсь на свое место. Я демонстративно поднимаю руки вверх, утрированно показывая, что держусь на безопасном расстоянии, и уголки его губ подрагивают в подобии улыбки.

Всего на секунду, но она была.

Мое сердце делает кульбит.

Быть может, мой дан — не единственное, что во мне оттаивает.