18 БЕА

Солнечный свет пробивается сквозь толстые деревянные доски пола, разбухшие от времени и слегка покривившиеся. Я нахожусь в пустой комнате, от которой веет какой-то древностью, неуловимой, но ощутимой. В косых лучах из окна танцуют пылинки, а вокруг очага длинными линиями высечены древние символы. Воздух тяжелый, в нем смешался слабый запах сырости, прилипший к стенам.

Облако закрывает солнце, комната темнеет, и видение меняется. Помещение больше не пустует, но я не могу разобрать, что именно в нем появилось. Всё словно расколото на куски. Смутные цвета и очертания, а части картинки и вовсе отсутствуют.

И тут я слышу это. Ритмичный стук. Носок ботинка постукивает по полу.

А поверх этого — тихое мычание.

Фигура шевелится, и я вижу занавесь золотистых волос, длинных и прямых. Они падают вперед, скрывая лицо женщины.

Я пытаюсь заговорить, но голос не слушается, застревая в горле.

Мычание стихает, стук неожиданно прекращается.

Женщина поворачивается, и видение трескается, разлетаясь на осколки, подобные битому стеклу, и кусочки наотрез отказываются вставать на место. Я пытаюсь собрать их воедино, соединить заново, потому что это важно. Я чувствую это. Но трещины ползут дальше, расходясь всё шире.

Раздается глухой стук и затем — кровь.

Комната погружается в абсолютную тишину, а багровая лужа растет, расползаясь по покосившимся половицам. Крови слишком много, и я точно знаю: тот, из кого она вытекает, уже мертв.

Это женщина.

Я пытаюсь добраться до нее, но тело не подчиняется. Я заперта внутри себя, не в силах сделать ничего, кроме как созерцать этот кровавый ужас перед глазами. Из горла рвется крик, но он беззвучен.

Пока не становится иначе.

Потому что я больше не кричу во сне. Я снова у реки, и этот крик — настоящий.

Я вскакиваю на ноги, пытаясь бежать — перед глазами всё еще стоит образ крови, ее так много. Мои ребра пронзает острая боль, щиколотку сводит судорогой от неловкого движения, и я валюсь обратно на землю, а усталый разум медленно возвращается в реальность.

Камни у реки холодят щеку, в ноздри ударяет густой запах торфа. Шум стремительной воды и шелест вереска на ветру возвращают почву под ноги.

— Кошмар. Это был всего лишь кошмар, — шепчу я, все еще задыхаясь от страха.

Но так ли это?

Я поворачиваюсь к реке, с замиранием сердца ожидая появления одежды женщины, которую видела убитой, но ничего не плывет. Волна облегчения окатывает тело.

Этого еще не произошло.

Мысль приходит сама собой, но звучит пугающе правильно. По рукам бегут мурашки. Конечно же, этого вообще не случится. Это был просто сон, вызванный присутствием стража. Разве нет?

— Видишь в снах тех, кого зарезала? — Я каменею от звука его голоса — низкого, хриплого голоса Бреннена.

Волоски на руках встают дыбом. Должно быть, он вернулся из деревни среди ночи, но мои тело и разум были слишком измотаны, чтобы заметить это. Я поворачиваюсь набок, испуская стон — боль в ребрах вспыхивает с новой силой.

Бреннен сидит в нескольких ярдах от меня. Его костер полыхает вовсю — желто-оранжевые языки пламени высотой в фут танцуют чуть в стороне, дразня меня теплом, отчего меня пробирает новая дрожь. Что бы я отдала за то, чтобы ощутить это тепло, пусть даже на мгновение!

Он прислонился спиной к своему мешку с провизией, колени согнуты, руки положены поверх них, пальцы переплетены. Он смотрит на меня с таким напряжением, что мне хочется отползти назад.

Я почти делаю это, но даже малейшее движение вышибает слезы из глаз. Мое тело все еще ломит от побоев, и теперь, когда я долго лежала неподвижно, боль стала только хуже. Мы молча смотрим друг на друга несколько мгновений, пока я больше не выдерживаю.

— Ты отдал мальчику ботинок? — спрашиваю я, голос звучит нерешительно.

Его челюсть напрягается, но он кивает.

За этим кроется что-то еще, я чувствую это. Его глаза уставшие, в отсветах костра отчетливо видны темные круги, плечи напряжены. В руках он держит небольшой нож и брусок дерева, время от времени делая резкий, злой срез, и стружка падает ему под ноги.

Тишина тяжелым грузом ложится на мои плечи, и я невольно ежусь под этим неуютным дамокловым мечом.

— Что ты выреза… — начинает было я.

— Почему деревенские верят, что человек умрет, если увидит твое лицо? — перебивает он.

Я опускаю голову обратно на камни, изучая его. Он зол, но эта злость не направлена непосредственно на меня. Прежняя удушающая ярость, что следовала за ним по пятам, сейчас не столь ощутима, хотя я все еще вижу ее в складках его лица и зажатости плеч. Все еще чувствую, как она фонит от него волнами, покалывая кожу.

Я вздыхаю. Никакой тебе приятной беседы.

— Люди боятся того, чего не понимают. За прошедшее столетие предание о моем проклятии сильно исказилось. Я знаю причину каждой смерти в этом королевстве. Почти каждой, — добавляю я последнее слово едва слышно. — И еще ни разу причиной не был чей-то взгляд на меня.

Он пережевывает мой ответ пару секунд, переводя взгляд с моего избитого лица на реку.

— Я заслуживаю находиться здесь, — тихо говорю я, — но это не значит, что я представляю хоть для кого-то опасность. Я не хочу причинять людям боль. Никогда не хотела. Если во мне и осталось что-то истинное, поверь хотя бы в это.

Его руки замирают, он откладывает резьбу в сторону, поднимается и уверенно направляется ко мне. Он опускается на корточки, заглядывая мне в глаза. Когда он снова заговорит, его голос звучит мрачно, а взгляд становится пронзительным и ищущим.

— Значит, ты можешь ответить на мои вопросы, — произносит он, и липкий страх сжимает мне сердце. Я знаю, к чему он клонит.

— Не спрашивай меня, почему я это сделала. Я не скажу. — Я изо всех сил стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица.

Он качает головой и выпрямляется.

— Ты трусиха, — бросает он.

Я закрываю глаза, и грудь заливает облегчение от того, что он не стал допытываться дальше, но тут же на смену ему приходит жгучий стыд. Он прав. Я трусиха. Монстр. Но в то же время я просто женщина, которая изо всех сил пытается искупить содеянное. Этого должно быть достаточно, потому что большего я сделать не в силах.

Я подбираю несколько камней и принимаюсь выкладывать их друг на друга.

— Во мне много всего намешано, — произношу я, повторяя слова музы любви и безумия. Ветер усиливается, и следом за ним грудную клетку пронзает острая боль. Мне хочется плакать, пока я волоку себя к самой кромке воды. Всё болит, и я невероятно устала — но реке нет до этого дела. Смерть не спит, и уж точно не собирается делать скидку на то, что я жажду покоя.

Одежда подплывает ближе, и я чувствую облегчение, когда нахожу платье и шаль пожилой женщины. Она умрет во сне от больного сердца, но я не испытываю по ней скорби. Судя по лучам морщинок у глаз, она прожила долгую и хорошую жизнь.

Я стараюсь не дать разочарованию взять верх, когда в карманах не оказывается вещиц для заклинания. Завершив свою песню и отправляя ее одежды дальше в Загробный мир, я задерживаюсь на секунду, чтобы мысленно послать ей молитву о покое.

В желудке громко урчит, и, преодолевая боль, я готовлюсь встать. Я не ела уже несколько дней. Чтобы исцелиться, нужно хоть что-то для поддержания сил, но сегодня у меня нет ни капли энергии, чтобы попытаться поймать рыбу. И тем более нет желания есть ее сырой.

С тяжелым вздохом я поворачиваюсь в сторону куста дикой ежевики, что растет чуть дальше, чем в длину дракона. Даже на пороге голода это не кажется аппетитным. И уж точно не насытит, но это хоть что-то, а надеяться на большее, как всегда, не приходится.

Кое-как встав на колени, я вскрикиваю, пытаясь перенести вес на одну ногу и выпрямиться. Я не могу сдержать слез, брызнувших из глаз — не от жалости к себе или досады, а от чистой, невыносимой агонии.

Каким-то чудом мне почти удается подняться, но мучительный спазм в ребрах подкашивает меня. Я спотыкаюсь, не находя опоры на мокрой, скользкой от мха поверхности. Мои руки беспомощно взмахивают в воздухе, я инстинктивно готовлюсь к жесткому падению, но Бреннен успевает перехватить мою руку, резко дергая вверх.

В тот самый момент, когда наши кожи соприкасаются, между нами вспыхивает пламя. Но каким бы жарким и яростным оно ни было, оно не приносит боли. Ожог нарастает с каждой секундой, взметаясь вверх по руке, оседая в груди и падая камнем в живот.

Я судорожно втягиваю воздух, и его зеленоглазый взгляд мгновенно приковывается к моим глазам — широкий, дикий взгляд.

Он тоже это чувствует.

Его глаза скользят по моему носу, губам и линии челюсти, и на долю секунды мне начинает казаться, что он видит меня настоящую. Не убийцу. Не Прачку.

Беа.

На одно непомерно длинное мгновение в моей груди что-то замирает. Что-то опасно близкое к надежде. Он смотрит на меня не с привычным гневом или раздражением. В глубине его глаз прячется нечто иное. Эмоция, которую я не могу назвать, но от которой по коже пробегают мурашки.

Верхняя часть моей стопы начинает теплеть, и на этот раз жар действительно обжигает. Боль становится невыносимой, заставляя меня разорвать зрительный контакт и наклониться, чтобы схватиться за щиколотку. Ощущение такое, будто кто-то прижимает к коже раскаленное клеймо, и я с шипением задираю подол юбки, чтобы взглянуть.

Я судорожно ловлю ртом воздух.

На подъеме моей стопы, обвивая щиколотку спереди, залегла длинная прямая линия, пересеченная тремя волнистыми штрихами. В животе всё скручивается от путаницы мыслей. Это дар. Дан, которого на моей коже не было еще пару секунд назад.

Так как же, во имя богини, он у меня оказался?

— Будь ты проклята! — ругается Бреннен, резко отдергивая руку, и я едва не падаю снова. Должна бы. Но нет. Каким-то чудом я продолжаю стоять.

— Что ты натворила? — Он долго смотрит на мою кожу, затем опускается на одно колено, развязывает свой ботинок и срывает его. Под ним кожа чиста. Я ничего не вижу — и тем не менее взгляд, которым он меня одаривает, полон такой ярости, что я отшатываюсь назад.

— Как ты это сделала? — вскидывается он, поднимаясь на ноги.

— Что сделала? — отступаю я. Я поднимаю руки для равновесия, но на этот раз камни не кажутся скользкими, и удерживать себя в вертикальном положении стоит куда меньших усилий. Что здесь происходит?

— Верни его. — Бреннен делает агрессивный шаг ко мне, и я вскидываю руки, останавливая его. Он уже показал, что не собирается причинять мне вред, но сейчас в его глазах горит совсем другой огонь. Менее просчитанная злость и больше дикой, животной ярости.

— Не подходи ни на шаг. Я ничего не делала.

— Ты украла мой дан. — Он произносит это так, будто я сошла с ума, и вспышка гнева взрывается в моей крови. Почему каждая проблема вечно сваливается на меня? Неизменно вся вина падает на мои плечи, какова бы ни была ситуация, и с меня хватит.

— Ты сам меня схватил.

— Ты забрала мой дан стойкости.

Я фыркаю, и моя злость только растет от его упрямства.

— И в мыслях не было!

— Ты делала это раньше? Забирала магию у кого-то еще?

— Что? Нет! — выкрикиваю я, но он уже не слушает. Он закатывает рукава, разглядывая чернильные метки на кистях и предплечьях.

— Шесть, семь… — шепчет он про себя.

Он срывает с себя тунику, обнажая широкий, мускулистый торс, покрытый, наверное, доброй дюжиной других данов, оплетающих его ребра и грудь. У меня пересыхает во рту при виде этого зрелища. При виде всей мощи его тела. Это тело воина. Человека, который видел битвы и выходил из них победителем.

Его глаза сужаются, когда он изучает знаки, ноздри раздуваются, и он поворачивается ко мне спиной.

— Что ты видишь у меня на спине?

Я не отвечаю, завороженная совершенством его широких плеч. Тем, как рельефные мышцы сужаются книзу, устремляясь к тапочкам бедер. Он словно высечен из камня. Статуя, воздвигнутая с единственной целью — требовать поклонения.

Три толстые черные линии тянутся вдоль всего позвоночника. На каждом выразительном плече красуется свой символ — даны, которых я не узнаю. Четвертый изгибается под рукой, опускаясь по ребрам. И еще несколько заполняют пустое пространство вокруг остальных.

— Я вижу твои даны, — мой голос дрожит, но вовсе не от страха.

— Сколько? — рявкает он.

Я считаю, стараясь не обращать внимания на то, как у меня всё внутри сжалось в тугой узел.

Передо мной полуобнаженный мужчина, каких я не видела уже очень давно, но он, кажется, совершенно не замечает моего смущения: его руки сжаты в крепкие кулаки, а грудь тяжело вздымается.

— Э-э, кажется, семь, — произношу я дрожащим голосом.

Бреннен оборачивается, ноздри его раздуваются, пока он пытается обуздать ярость.

— Скажи мне, как ты это сделала.

Он делает угрожающий шаг вперед, снова вытаскивая кинжал, и на этот раз я уже не так уверена, что он не пустит его в ход.

Я заставляю себя стоять прямо и неподвижно.

— Я ничего не делала. Я не умею забирать чужую магию…

— Даны нельзя забрать. Их нельзя передать. Их даруют Судьбы, и только Судьбы. Так как же ты это сделала? — Он приставляет лезвие к моему горлу, но я отказываюсь показывать свой страх.

— Я. Не. Делала. — грудь тяжело вздымается от частых вдохов. — Разве у тебя нет дара правды?

Его глаза сужаются, а вторая рука от злости сжимается в кулак.

— Послушай меня внимательно: я. Этого. Не. Делала.

Он не отвечает, лишь раздувает ноздри, ожидая, пока я сломаюсь. Сдамся.

— Я не крала его, он мне не нужен и даром не сдался. Можешь забрать его обратно, — бросаю я, выставляя ногу вперед, но он смотрит на нее так, будто она измазана ядом.

— Больше не прикасайся ко мне, — цедит он сквозь зубы, яростно и отрывисто. Он поддевает кончиком кинжала мой подбородок, и я смотрю прямо ему в глаза. Я не собираюсь перед ним отступать. Особенно когда я ни в чем не виновата. С какой стати он обвиняет меня в злом умысле, если в случившемся с тем же успехом может быть виновен он сам?

Его взгляд на долгие мгновения падает на дар моей щиколотки, пальцы на рукояти сжимаются с невозможной силой, после чего он опускает кинжал. Тихо выругавшись сквозь зубы, он подхватывает свой ботинок и скрывается в палатке.

Я вновь ощущаю его ярость — но теперь она размыта, смешана с растерянностью и неуверенностью.

Я смотрю на палатку, выискивая в складках ткани мельтешение его тени, чтобы понять, чем он занят. Быть может, собирает вещи и готовится уйти.

Или, может быть, замышляет месть.

В животе громко урчит — голод сейчас сильнее гнева Бреннена. Проглатывая собственное замешательство, я медленно пробираюсь между камнями. Я уже никак не докажу ему, что в этом нет моей вины. Да и не уверена, что на его месте сама бы себе поверила.

Если я и усвоила что-то о Бреннене с момента его появления здесь, так это то, что он жаждет контроля. Буквально упивается им.

Что ж, можно дать ему иллюзию, будто этот контроль у него в руках.

Щиколотка, несущая на себе мой новый дар — дар Бреннена, — кажется крепче, когда я делаю шаг. Увереннее. Скользкие камни под ногами больше не заставляют меня покачиваться или падать. Пусть Бреннен бесится, но по крайней мере я больше не расшибу себе бока.

Стойкость.

Закрыв глаза, я приподнимаю одну ногу — и не делаю ни единого лишнего движения, даже не покачнувшись.

Не пытаясь сглотнуть улыбку, которую приносит ощущение магии на коже, я опускаюсь рядом с кустом и срываю ягоду за ягодой. Я почти не чувствую их терпкого вкуса — в голове бушует ураган из мыслей. Извилистые линии на подъеме стопы выглядят изящными и тонкими по сравнению с суровыми данами на руках и шее Бреннена. Когда я на мгновение касаюсь метки пальцами, она искрится и теплеет, излучая переливчатое сияние, до боли напоминающее переливы крыльев моего дракона.

Но как она оказалась на моей коже? Каким образом его сила просочилась в мои кости?

Совершенно очевидно, что Бреннен не отдавал его добровольно. Может, я в тот момент настолько отчаянно нуждалась в твердой опоре, что как-то подсознательно вытянула этот дар из него? Я мотаю головой. Нет.

Хватит с меня привычки во всем винить себя — по крайней мере, в том, в чем я точно не виновата.