17 БРЕННЕН

Я приближаюсь к дому мальчика совершенно по-новому.

На окнах висят разномастные занавески, с дырами во многих местах. Палисадник зарос, а наличники обветшали и гниют. Крыше явно требуется ремонт: заплаты налеплены как попало и полосами отслаиваются наружу.

Я останавливаюсь у входной двери и уже поднимаю руку, чтобы постучать, как до меня доносится шум. Грохот. Звук разбивающегося стекла и крик боли.

— Чертов тупица, поперся к Прачке! И ты — за то, что позволила ему! — Раздается еще один удар и женский крик.

Одним резким движением я выбиваю дверь ногой. Крупный, бледный мужчина, лицо которого побагровело от ярости, возвышается над плачущей женщиной, сидящей на полу и прижимающей руку к щеке. Синяк уже темнеет вокруг ее глаза, а у нее на коленях примостился Билли, пытаясь защитить ее своим телом.

Мужчина поворачивается ко мне.

— Ты еще кто такой? — Он делает шаг ко мне, но я оказываюсь быстрее: впечатываю его спиной в стену, прижимая предплечье к горлу.

— Какого черта ты смеешь поднимать руку на женщину и ребенка? — Я давлю сильнее, перекрывая ему воздух, и его лицо наливается кровью. Мой дар силы вспыхивает вдоль ребер, и мне требуется всё самообладание, чтобы не раздавить ему трахею.

— Это моя семья! — выплевывает он. — Мое право…

— Твое право — любить их и заботиться о них. — В каждом моем слове сквозит отвращение. Неудивительно, что мальчишка перенял такое жестокое поведение.

Из люльки, которую я раньше не заметил, доносится плач младенца, и перед глазами у меня все краснеет. Я пробуждаю свой дар страха — мужчина бледнеет, по его лысой голове катятся капли пота.

— Собирай вещи, — бросаю я женщине, оттесняя ее мужа в сторону. — Всё, что может понадобиться.

— Если ты думаешь хоть на секунду… — начинает муж, но я надавливаю сильнее. Он панически вцепляется мне в руку, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха, но он для меня не более чем назойливая мошка. Неудобный вредитель.

Я игнорирую его, бросая взгляд через плечо на женщину.

— Хочешь освободиться от этой жизни? — спрашиваю я. Она колеблется всего секунду. Ее горло дергается, но она сцепляет дрожащие пальцы в замок, встречается взглядом с яростными глазами супруга и кивает.

— Да.

Волна восхищения прокатывается по моим венам. Нужно обладать немалым мужеством, чтобы посмотреть своему мучителю в глаза и заявить, что с тебя хватит.

Облегчение, распирающее грудь, немного притупляет гнев, позволяя составить план.

— Принеси мне ленту для хэндфастинга⁴.

Ее муж дергается в моем захвате.

— Ты не имеешь права…

— Я — слуга Каллех, Ан-Ард. У меня есть власть расторгнуть ваш брак и твою жизнь. Одно из двух сегодня закончится. Выбирай сам, какое именно. — Он открывает рот для возражения, и я вновь активирую дар страха. Его лицо белеет, он судорожно сглатывает.

— Ублюдок, — цедит он сквозь зубы, голос его дрожит, но я не обратная внимания. Беру у женщины все еще завязанную свадебную ленту. Никаких церемоний — протягиваю ей свой кинжал.

— Разрежь ее.

На дрожащих ногах она исполняет мою волю, и я забираю у нее разорванную веревку.

— Как было записано в нитях, так оно и завершилось, — произношу я, закрепляя слова своим даром правды. Нечасто мне доводится пользоваться этой гранью моего дара — запечатыванием клятв, но сейчас я особенно благодарен ей, когда веревка в моих руках чернеет. Я возвращаю ее женщине. — На случай, если кто-то станет сомневаться, действительно ли ваш союз распался.

Билли проскальзывает мимо меня, подхватывает рюкзак, торопливо заталкивая внутрь книгу и игрушечную лошадку, и я гадаю, не выбирает ли он лишь это добровольно потому, что на нем единственная одежда, что у него есть.

— Пойдем, мама! — тянет он ее за руку. Мужчина вдруг резко подается в сторону, наотмашь бьет меня ногой в пах. Боль приходит мгновенно, ослепляя, но я не позволяю ей остановить меня.

Я делаю быстрый шаг назад, и в тот момент, когда он пытается ударить меня, впечатываю его руку в стену. Его ладонь раскрывается, и я пронзаю его насквозь острейшим кончиком кинжала — кости с хрустом ломаются, а лезвие входит в дерево почти по самую рукоять.

Если остановить его могут только страх и боль, пусть так оно и будет.

Мужчина взвывает, когда я отступаю. Кровь струится по его руке на пол — кап, кап, кап, — и от этого зрелища меня тошнит почти так же сильно, как от самого этого человека.

— Больше не пытайся, — бросаю я, поворачиваясь к нему спиной.

— Ты меня пырнул, — верещит он. — Ты, черт побери, меня пырнул!

Я игнорирую его.

— Вы готовы? — спрашиваю я женщину. Она кивает, прижимая укутанного в одеяло младенца к груди.

— Я найду вас! — орет он. — Я всегда вас найду!

Я выпроваживаю их за дверь, оборачиваюсь и одаряю мужчину ледяным взглядом.

— Если ты только подумаешь пойти за ними, это лезвие… — я подхожу к нему и выдергиваю кинжал из дерева, — …перережет тебе позвоночник. Ясно?

Мужчина не отвечает, лишь съеживается, прижимая окровавленную руку к груди.

Я отталкиваюсь от него и убираю кинжал в ножны. Я даже не утруждаю себя оглядываться — уверен, этот трус не посмеет следовать за нами.

Закрыв за собой дверь, я забираю немногочисленные пожитки, что они успели собрать.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Анна, — тихо отвечает она, и мне приходится заставить лицо оставаться бесстрастным. У нее то же имя, что и у моей мамы, но при этом она живет совсем не так, как жила матушка. Мама знала любовь и заботу. В памяти мелькает образ того, как она возится в саду, а ее смех звенит, точно колокольчик.

— Теперь вы в безопасности, — обещаю я, опуская руку ей на плечо, но страх по-прежнему запечатлен на каждом изгибе ее лица.

— У нас ничего нет. Некуда идти. Никакой другой родни, — говорит она, прижимая малыша еще ближе к груди. Я на секунду вглядываюсь в эту женщину, столько всего перенесшую. Глубокие синяки метят загорелую кожу ее рук и груди. И тем ни менее, на ее детях нет ни единого следа. Каким-то образом она уберегла их.

— Я знаю, куда вас отвезти, — произношу я, в молчании направляя их к таверне.

Я испытываю облегчение, когда, толкнув дверь, вижу, что внутри почти никого нет — лишь пожилой завсегдатай, погруженный в собственные мысли, сидит в самом дальнем углу у камина. Тео ухмыляется, заглядывая в то, что похоже на альбом для набросков.

— Уже вернулся? Скажи-ка, неужели Прачка перебила всех, кто заглядывал… — его слова замирают на полуслове, когда за моей спиной появляются Анна и Билли. — Что случилось? — спрашивает он, делая шаг вперед, чтобы заглянуть через порог во двор.

— Случился тот ублюдок, что называл себя ее мужем. Ты знал? — спрашиваю я.

Тео игнорирует меня.

— Эдгар тебя бил? — недоверчиво спрашивает он. Анна отводит взгляд, и я ненавижу то унижение, что вижу в ее ссутуленных плечах. Она сжимается в комок, стараясь стать меньше. Привычка, которой она, судя по всему, научилась, чтобы выжить.

— Что вам нужно? — обращается к ним Тео.

— Комната для них — столько, сколько потребуется. И проследи, чтобы от этого подонка здесь не осталось и духа. — Я достаю из кармана кошель, монеты звонко бряцают в тишине таверны. — Как только смогу, я устрою всё более надежно, — добавляю я.

— Чем я могу отблагодарить тебя… — начинает Анна, но я останавливаю ее.

— Ничего страшного, — отвечаю я, поворачиваясь и усаживаясь на табурет, тем самым прекращая разговор, пока Тео собирает их пожитки, берет ключ и уводит их в комнату. Я погружаюсь в мысли, но тут он возвращается и ставит передо мной щедрую порцию эля.

— Оставь свои деньги себе, — Тео бросает мой кошель обратно на стол. — Она не первая женщина, которой я помогаю в подобной беде, и далеко не последняя. — Он оттягивает воротник рубашки в сторону, обнажая на груди дар эмпатии. — Меня к ним тянет. Ближе к эпохе это только усилится. Мужчины уже сейчас засиживаются дольше. Пьют больше.

Он кивает в сторону пожилого джентльмена в глубине зала, и только тогда я замечаю стеклянный взгляд старика.

— Дерутся еще чаще. — Он тяжело вздыхает. — Слишком многие мужчины умеют скрывать свое истинное лицо. По крайней мере, пока жизнь не станет тяжелой. Если честно, это отвратительно.

Это больше, чем отвратительно. Это настоящее зло, но я не спорю с ним — отчасти из-за зародившегося уважения к его признанию в помощи таким женщинам, как Анна, а отчасти потому, что мой дар правды молчит. Тео не солгал мне ни разу с самого моего прибытия сюда. Анна и ее дети здесь в безопасности.

Я откидываюсь назад, оценивающе глядя на него, и в очередной раз ловлю себя на мысли, что из него вышел бы куда лучший солдат, чем трактирщик. Он крепкого телосложения, явно умен, раз придумал укрепленные погреба для защиты деревни от эпохи.

Хотя в нем нет заскорузлого вида воина. В его карих глазах кроется доброта, к которой я совсем не привык. Мягкость, вероятно, идущая от его дара эмпатии.

Он склоняет голову набок.

— С чего это ты вообще вернулся в их дом? Увидел что-то, когда отводил мальчика? Гарольд говорил, что малец вернулся целым и невредимым еще до твоего возвращения.

— Нет. Отца не было дома, когда я привел паренька, — я делаю большой глоток эля. — Он потерял ботинок, — я тру ладонью лицо. — И Прачка его зашила. — Даже вслух эти слова звучат дико. Убийца с Реки Смерти чинит одежду для ребенка.

Тео ничего не отвечает, продолжая протирать стойку мокрой тряпкой.

— Понимаешь, малец лупил ее до крови, швырял булыжники, будто она кусок торфа, — продолжаю я. — А она даже не пыталась защититься. Ни капли. А потом мальчишка упал в реку, и она попыталась его спасти, и… — я качаю головой.

— Выходит, Прачка не вполне оправдывает ужасы своей легенды? Ты об этом? — Тео приподнимает брови.

— Она определенно не такая, какой я ее ожидал увидеть, но это не меняет того, что она совершила. Людей, которых она убила.

— Да, не меняет, — тихо отзывается Тео, почти сочувственно глядя на монстра. — Хотя столетие, привязанное к ледяной реке, кого угодно способно изменить, полагаю.

— Она заслуживает каждую минуту этого столетия и даже больше, — говорю я, и это чистая правда. — Но все остальное… Мне не… мне не нравится, что мальчик так привык к насилию. Что он видит в ней меньше, чем человека.

— Ну, она ведь вовсе не человек, верно? — Тео обходит стойку, наливает себе выпивку и садится рядом со мной. — Она бессмертная. Проклятая. Призрак реки Басил. Они боятся ее, а потому ненавидят.

— Я ненавижу ее. Я презираю ее. Но я даровал бы ей быструю смерть. Я считаю, что даже монстры среди нас заслуживают этого.

Тео изучает мое лицо, оценивая, судя по всему, мою искренность. Но он не найдет причин сомневаться. Я говорю чистую правду. Жестокость вызывает у меня отвращение, и мне чужды садистские наклонности. Пусть нечестивцы погибают от одного точного взмаха меча, и на этом будет точка.

— Похоже, ты не выносишь страданий, — замечает он, и я едва не усмехаюсь.

— А кто их выносит?

— Те, кто сам прошел через них. Садисты. В мире полно страданий, и всегда находится тот, кто их причиняет.

— Я испытал достаточно. Я не хочу, чтобы кто-то еще мог сказать то же самое.

Он медлит, делая вид, будто протирает и без того безупречно чистый стакан.

— Ты и вправду убил бы ее, если бы мог? — наконец спрашивает он.

Ответ вырывается сам собой.

— Разумеется.

Он кивает — не осуждая, но и не соглашаясь.

— А ты нет? — спрашиваю я. Меня снова не покидает ощущение, что Тео знает о Прачке гораздо больше, чем показывает.

Он качает головой, и на его лице проступает странное выражение.

— Нет. Думаю, не смог бы. Но я не виню тебя за это желание. Для тебя всё слишком лично. Она никогда не калечила тех, кого любил я.

Я каменею.

— С чего ты взял…

Тео поднимает руку.

— Ты кажешься хорошим человеком, Бреннен. Кажется, ты хочешь поступать правильно. И ты не получаешь удовольствия от отнятия жизней. Есть лишь одна вещь, способная превратить хороших людей в убийц.

— И что же это? — спрашиваю я, допивая эль двумя большими глотками.

Он наклоняет голову и наконец ставит стакан на стойку.

— Любовь.

Я кручу пустой стакан по столу.

— Я прав, верно? — спрашивает он.

Сердце сжимается, стоит мне представить озорную улыбку Марсайли. Услышать ее звонкий смех. Вспышка ярости обжигает изнутри, и я с трудом сглатываю ком в горле. Это неожиданное напоминание о женщине, которую я любил, подобно броску в огонь. Я поднимаюсь из-за стойки, не отвечая. Эта рана принадлежит только мне, и никому больше. Я не хочу делиться ею.

И я отказываюсь бередить ее вновь. Особенно сейчас, когда боюсь, что кровь из нее хлынет до последней капли.

— Спасибо, что помог им, — бросаю я, высыпая на стол куда больше монет, чем стоил эль. — Я дам знать, как найду для них другое жилье.

— Прости. Я не хотел лезть не в свое дело, — говорит Тео, но я останавливаем его движением руки.

— Дай знать, если объявится муж, — бросаю я, чувствуя, как ладонь начинает гореть, и направляюсь к Сейбл, чтобы вернуться к женщине, которая отняла у меня всё.